Посиделки > Музпросвет

История звукозаписи. - Всё неизвестное о грампластинках...

<< < (2/15) > >>

Жулик:
 


*  *  *

Когда открываешь старые граммофонные журналы, поражаешься: большую часть своих страниц они отводили не пластинкам, а рекламе говорящих машин.
То журналы вдруг начинали расхваливать граммофонные трубы, рекомендуя покупать только деревянные, якобы необычайно смягчающие звук, то на другой странице настаивали на приобретении только расписных труб, способных «украсить ваш дом и вашу жизнь», и тут же рядом захлебывались от восторга, что вызывали серебряные трубы из чистого серебра, повышающие «ваш авторитет среди друзей и уверенность в вашем светлом будущем».
Перелистайте несколько номеров и обнаружите, что главным свойством, определяющим преимущества одного граммофона перед другим, теперь стала пружина и та длительность звучания, что она обеспечивала. Фирмы наперебой рекламировали свои новые аппараты, у каждого из которых было свое собственное имя.
—  Покупайте только «Зонофон», играющий с одного завода две пьесы! — предлагала одна.
—  Рекомендуем всем феноменальную новинку — аппарат «Гранд-опера» с заводом, рассчитанным на 12 минут беспрерывного звучания! — заявляла другая.
—  Обратите внимание на новый неподражаемый граммофон «Монарх» с бесконечным заводом на шесть пьес! — требовала третья.
—  Приобретайте только новый граммофон «Примус»! — внушала четвертая. — Наш аппарат снабжен двойной пружиной. Благодаря продолжительному заводу можно, единожды заведя граммофон, прослушать несколько пластинок, причем по окончании игры в пружине все-таки останутся силы, чтобы поставить еще одну!
Но о чем же пели граммофонные пластинки? Фраза «Граммофон — зеркало времени» стала расхожей, но пренебрегать ею вряд ли стоит. Разве что уточнить ее.
По грампластинкам — звуковому полотну тех или иных лет — мы можем судить о вкусах, привязанностях, предпочтениях наших предков, а значит — о культурном уровне общества. Пластинки позволяют проследить, как менялся этот уровень, а вместе с ним и люди, понять, почему это происходило. Тогда звучащий диск — документ истории. А документы, как известно, — лучшие свидетельства и доказательства и в спорах, и в установлении истины. В этом мы еще не раз сможем убедиться.
Вот один из журналов, посвященных граммофону и пластинкам, таких в России издавалось с добрый десяток. Солидные «Официальные известия Акционерного общества «Граммофон» за 1910 год публикуют стихи, написанные от имени фирменного знака общества — «Пишущего ангела». (Как первоначальный ангел постепенно превратился в амура, установить не удалось!) В этих стихах — целая программа:

Я пишущий ангел, хранитель людей
От пошлости, прозы и скуки.
С моим граммофоном, с пластинкой моей
Вы дивные слышите звуки,
И пенье известных певцов и певиц,
И речи живые талантов,
И массу веселых вокальных вещиц,
И хор, и игру музыкантов.
Я с музыкой вас познакомлю без нот.
Я вам передам все буквально,
Что только на свете играет, поет,
Я вас разовью музыкально.

Что касается «разовью музыкально», то здесь поэт из далекого 1910 года хватил через край.
Редакционная статья другого журнала — «Свет и звук» признается: «Нам известно, что серьезная музыка в дорогом исполнении не раскупается так, как пластинки легкого жанра. И даже можно определить пропорцию — один к ста! Развивать вкусы публики путем граммофона — непосильная для него роль».
Что же шло нарасхват? Комический дуэт частушечников:

- Я ведь Ванька!
- Я Машуха!
- Я те в зубы.
- Я те в ухо.

Или шансонетка Мина Мерси. Куплеты «В штанах и без штанов». С мужским хором.

Солистка:   Ничего мне, мой милый, не надо.       Хор: В штанах.
Солистка:   Только видеть тебя, милый мой.        Хор: Без штанов.
Солистка:   Но, увы, коротки наши встречи.        Хор: В штанах.    
Солистка:   Ты спешишь на свиданье с другой!   Хор: Без штанов.

Поверьте, эти куплеты, как тогда говорили, не самые фривольные. Были и похлеще, вызывающие сегодня только улыбку.
«Выжатый лимон — таким характерным именем можно спокойно назвать наш русский репертуар, — это признание критика, сделанное на страницах журнала «Граммофонный мир» в 1914 году. — Все, что можно было взять, что находили возможным выжать — выжали, и получилась бледная лимонная корка. Нет живого места на цыганских романсах, русских песнях, оркестрах. Кого бы ни записали — вечно один и тот же скучный вздор. И ничего такого, что захватило бы толпу, заволновало и вызвало бы жажду жгучего любопытства».
Не будем сокрушаться вместе с критиком. Были же и безумно популярные Варя Панина, Анастасия Вяльцева, Надежда Плевицкая, пластинки, которых расходились мгновенно и огромными тиражами.

Варя Панина. Александр Блок назвал ее «божественной», а Александр Иванович Куприн писал: «Слыхал — увы! лишь в граммофоне — Варю Панину. Заочно понимаю, какая громадная сила и красота таилась в этом глубоком, почти мужском голосе».
Современники называли ее последней представительницей подлинно цыганского народного пения. Малограмотная девушка прошла свою школу в цыганских хорах, певших в знаменитых московских ресторанах «Стрельна» и «Яр». Она не знала нотной грамоты, но обладала изумительным слухом: достаточно было один раз сыграть ей новый романс — она уже знала его и тут же пела.
Ее еще при жизни (Панина умерла рано — в 39 лет) назвали «идеалом цыганского пения». О Варваре Васильевне мне рассказывала моя бабушка Лидия Георгиевна. Будучи гимназисткой, она попала на концерт Вари Паниной в Большом зале Московской консерватории.
«Партер заняла публика в вечерних туалетах, в смокингах, с лорнетками и моноклями, — вспоминала она. — Мы, молодежь — студенты и гимназисты старших классов — оккупировали амфитеатры. Когда на сцену вышла невысокая женщина, немного грузная, в черном до пят платье, зал встретил ее овацией. Для Паниной вынесли стул, с него она поднималась только на поклоны, и то не всегда. Ей аккомпанировали два гитариста и пианист, а иногда она пела а капелла. И только по-русски. До этого я слышала ее в граммофоне и, может быть, в тот вечер впервые поняла, что значит живое пение. Ее бархатный голос лился свободно, заполняя весь зал, и завораживал. Я не знаю, но рассказывали, что еще лучше Панина пела в кабинетах ресторанов для одного слушателя. В консерваторском зале мне казалось — она поет только для меня. Помню, тогда мне захотелось собрать все пластинки с ее голосом...»
Панина оставила множество записей. Среди них такие ее жемчужины, как «Нищая» Беранже, «Коробейники» на стихи Некрасова, «Дремлют плакучие ивы» и «Утро туманное» на слова Тургенева с музыкой Абаза. Кстати, лучшее из ее репертуара записано «Братьями Пате».
Именно у бабушки уже на патефоне я впервые услышал некоторые из этих вещей. Заигранность панинских пластинок тогда смутила меня и мешала мне. Теперь я бы расценил ее как знак признания слушателей.

А разве меньшей популярностью пользовалась Анастасия Вяльцева! Одна ее «Гай-да тройка», сочиненная Иосифом Штейнбергом, чего стоит! Какие тиражи! И какие восторги и публики, и критики!
«Эта песня — чисто народная, — утверждал в восхищении журналист далекого 1909 года. — Она блещет картиной русской природы, проникнута тем же русским национальным духом, которым полна знаменитая гоголевская тройка, олицетворяющая собою всю Русь!» Вот вам еще один пример поиска национальной идеи — на этот раз пусть и в талантливой, но шансонетке чистой воды.

Мы умышленно остановились на пластинках, напетых крупными звездами эстрады начала века. У Паниной было 40 записей, у Вяльцевой — 50, у Плевицкой на десяток больше. Без этих имен и граммофон считался не граммофоном.
Так неужели принимать всерьез это на первый взгляд катастрофическое соотношение, о котором писал «Свет и звук», — 99:1? Думается, делать этого не стоит. В 99% входили не только пошлые куплеты и разухабистые припевки. Они включали все пластинки так называемого развлекательного жанра. А значит, и русские народные песни, и романсы, в том числе цыганские, и городские баллады типа «Маруся отравилась» или «Умер бедняга в больнице военной», и танцевальные мелодии с бесчисленными вальсами и первым танго «Эль чокло» композитора Вилольдо (на пластинках оно появилось в 1911 году) — одним из лучших в этом ритме. К тому же исполнители «развлекательного раздела» зачастую были блестящими. К названным именам можно добавить Наталию Тамару, Сашу Давыдова, Нину Дулькевич, Юрия Морфесси, Настю Полякову и Катюшу Сорокину. И это, поверьте, далеко не все.
А в какой раздел, если не в развлекательный, отнести начинающих Александра Вертинского и Изу Кремер?! Очевидно, сюда же попадут и артисты, читавшие отрывки из пьес Грибоедова, Гоголя, Островского, юмористические рассказы Аверченко, Горбунова, Тэффи, стихи Апухтина, Надсона, Северянина, исполнявшие куплеты, нередко остро сатирические. Значит, это — Владимир Давыдов, Борис Борисов, Сергей Сокольский, Юлий Убейко, Виктор и Владимир Хенкины, Станислав Сарматов. И этот список тоже не полный.
И тогда пессимистическая картина становится иной. К тому же — этот один процент, сколько в себя включает пластинок?
От 24 миллионов штук, поступивших на рынок России в том самом 1913 году, это 240 тысяч. Не так уж и мало.

И был великий Шаляпин. Он записал на пластинки несколько десятков арий, романсов, русских народных песен и считал граммофон отличной певческой школой. С его помощью можно не только контролировать свое пение, но и шлифовать его качество.

Жулик:
 


*  *  *

Два события начала прошлого века завершили первый этап истории российской грамзаписи. Той истории, что бурно развивалась до 1917 года.
В 1913 году — обычно современные политики и экономисты сравнивают с этим годом все, что достигнуто позже, уже в другую эпоху — граммофонная промышленность России выпустила 18 миллионов пластинок. Заметим в скобках: долгие годы эта цифра оставалась недосягаемой! 6 миллионов пластинок было импортировано в страну. Итого 24.
Первая мировая война изменила многое. Начавшийся ура-патриотический подъем тут же сказался на грамзаписях.
Журнал «Граммофонная жизнь» (был и такой!) в экстренном выпуске в сентябре 1914 года требует со всей решительностью: «Долой проклятых немцев!» и призывает «бойкотировать самым беспощадным образом пластинки немецких фирм «Фаворит», «Бека», «Стелла», «Метрополь», «Одеон», «Янус», «Дакапо» и «Лирофон». «Остерегайтесь их, как зачумленных, — предупреждает журнал. — Относитесь к этим пластинкам с величайшим презрением! Ни одного русского гроша не должно отныне уйти в землю ненавистных тевтонов».
Не знаю, били ли витрины магазинов этих фирм, по пластинки их из продажи исчезли. Немецкую фабрику в Апрелевке «Метрополь-рекорд» реквизировало Русское акционерное общество «Граммофон». А из Риги, к которой приблизилась линия фронта, английское отделение берлинерского общества «Граммофон» эвакуировало свою фабрику в Москву. Здесь для пластинок нашли новое место: в ста метрах от Большой Серпуховской улицы, в неприметном переулке Щипок вскоре заработала Серпуховская фабрика «Пишущего Амура».
И вскоре в магазинах появляется новая серия записей, так сказать, соответствующих моменту — воинственных, но примитивных по музыке и тексту, бездарных по исполнению. Одна восхищалась немыслимыми подвигами Козьмы Крючкова. «Прапорщик ты мой», — лила умиленные слезы другая, третья, не скрывая ехидства, рассказывала «Сказку про австрияка-забияку и немца-перца-колбасу», четвертая зловеще напевала «Кровавое танго Вильгельма» .
Гвоздем сезона объявили пластинку Русского акционерного общества «Граммофон» «Под знамена!» — мелодекламацию в исполнении сочинителя Дмитрия Богемского с оркестром.

Пойдемте ж вперед под знамена,
Желаньем единым горя, —
Пасть по-геройски, без стона
За веру, за Русь, за царя! —

призывал Дмитрий из своего уютного кабинета редактора в Петербурге, который спешно переименовали в Петроград. Чем закончилось все это, всем хорошо известно.
В последнем номере того же «Граммофонного мира» — этот номер появился незадолго до большевистского переворота — редакция пыталась заглянуть в будущее:
«Жизнь вышла из берегов, и несется вперед такими скачками, за которыми, вероятно, и кинематограф не поспеет.
Раньше говорили: «Сегодня не знаешь того, что будет завтра». А теперь не знаешь, что будет через час. Горизонты так темны, самое ближайшее будущее находится под таким жутким сомнением, что рисовать какие-либо перспективы совершенно немыслимо. Может быть, мы накануне великого краха, когда вся страна полетит в пропасть».

Жулик:
 


ИСТОРИЯ ОДНОЙ ФАЛЬСИФИКАЦИИ


Впрочем, не одной. Но начнем с нее, едва ли не главной, ибо за ней последовали другие, имевшие ту же грустную причину — идеологию, оправдывающую все и вся во имя ложных целей.
Откройте любую книгу или статью недавних лет, рассказывающую об истории пластинки, начавшейся после большевистского переворота, и обязательно столкнетесь с горделивым утверждением: «Советская пластинка началась с Ленина». Тому, мол, есть немало свидетельств современников и авторитетных документов.
В Институте марксизма-ленинизма (был такой в СССР) за семью замками хранилась тонюсенькая книжечка «Каталог граммофонных пластинок «Советская пластинка», изданная в 1919 году очень небольшим тиражом. Чтобы взглянуть на нее, надо было на московскую улицу Вильгельма Пика, в этот самый закрытый в мире институт при ЦК КПСС, принести прошение, по возможности от солидной организации, дождаться, пока его рассмотрят (на это почему-то уходила не одна неделя), убедятся, что податель сего человек благонадежный, и разрешат после двойного паспортного контроля войти на территорию, где в одном из двух огромных зданий располагалась библиотека с читальным залом.
Мое ходатайство от Гостелерадио, где я работал, открыло двери этого, на удивление, безлюдного помещения. На тоненькой обложке выданной мне брошюрки я впервые увидел фирменный знак: квадрат, в нем на фоне фабричной трубы, каких-то строений, кранов и проводов стоял черный человек, скорее всего пролетарий, в странной позе — ноги широко расставлены, одна рука поднята вверх, а другой он разбрасывал то ли газеты, то ли плакаты. У ног его громоздились стопки книг, рулоны бумаги и сооружение, напоминающее граммофон с картинки Френсиса Барро. Вокруг рисунка тянулась надпись: «Центральное агентство ВЦИК Центропечать».
И на первой же странице брошюры шел список первых советских пластинок, выпущенных Центропечатью. Он начинался с первого номера: «А.001. — Памяти пред. ВЦИК тов. Свердлова — слово пред. Сов. Нар. Комис. Тов. Ленина». Для непосвященных, извините, надо расшифровать с сохранением тогдашнего правописания: «пред.» — это председатель, «ВЦИК» — Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, «Сов. Нар. Комис.» — Совет Народных Комиссаров.
Итак, судя по «Каталогу», все действительно началось с Ленина. И наговорил в звуковой рупор председатель Совнаркома сразу восемь номеров подряд. Есть снимок фотографа Л. Леонидова, подтверждающий это событие: «В.И. Ленин произносит речь перед звукозаписывающим аппаратом в Кремле. Москва, 29 марта 1919 года».
А уж потом, после него, доступ к рупору получили другие товарищи. На той же первой странице «Каталога» под номером 10 значится «Два пути» — речь тов. Колонтай», под номером 14 — «Привет мировой революции» — слово тов. Стеклова», под номером 19 — «Железный Мессия» — стих. Пролет. Поэта В. Кириллова — исп. автор».
Но, позвольте, как же быть тогда с дневниками знаменитой женщины, тогда еще не дипломата, но горячей революционерки, в скором времени ставшей сторонницей свободной любви и «крылатого Эроса»? Александра Михайловна Коллонтай (так в отличие от «Каталога» принято писать ее фамилию) с усердием гимназистки фиксировала в своих дневниках все, что с ней происходило в ту пору. В январе девятнадцатого года, за два месяца до того, как Ильич подошел к трубе, Коллонтай записала: «Недавно пришлось говорить две речи для советской граммофонной пластинки. Говорил также симпатичный пролетарский поэт Кириллов».
Однако, может быть, одна дама напутала и ее описку не стоит принимать во внимание? Но тут вмешивается еще один товарищ, на этот раз нарком просвещения Луначарский. Известно, что Анатолий Васильевич своих речей заранее не писал и у трубы импровизировал. В петроградском «кабинете напевов», куда пригласили его, он начал с похорон: городские газеты в начале февраля сообщили о гибели на фронте двух известных большевиков.
«Товарищи, — сказал Луначарский, — когда я шел сюда, я встретил печальное шествие. Сумрачные ряды красноармейцев провожали к последнему покою недавно павших товарищей наших Линдова и Майорова.
Сколько жертв, и какие жертвы!.. Печальная встреча, сказал я. Нет, товарищи, она не только горька, но и радостна. Падают наши друзья, но ради какой цели! Ради величайшей, какую ставили когда-либо перед собою люди».
Оставим в стороне эту «горькую и радостную» встречу, но произошла она в феврале, по крайней мере, за месяц до того, как записали Ленина. Опять неувязочка.
Не будем больше гадать и мучиться, как это все совместить. Ясно, советская пластинка началась с фальсификации.
Есть старая-престарая пословица: начинай с начала, где голова торчала. У нас она стала законом. На открытии ленточку режет самый высокий гость, кладет первый камень в основу новой стройки — он же, и первым машинистом на первом паровозе — опять он. У меня есть фотография Парка Победы, заложенного в Севастополе в пятидесятые годы, — возле тонкого деревца укреплен щит внушительных размеров: «Этот клен, с которого начинается наш Парк, посажен Н.С. Хрущевым». И перечислены все его реалии. Что уж удивляться, что Центропечать пошла на все, чтобы первым на ее первом диске был глава государства.
Другое дело, как ей все-таки удалось сделать это и добиться, чтобы ее первый «Каталог» открылся известным всем именем.
Кстати, насчет засекреченности этого издания. В нем непосредственно после речей первого лица государства идут выступления членов советского правительства: расстрелянных, позже реабилитированных Ю. Стеклова и Н. Крыленко, других репрессированных, среди которых не подлежащий реабилитации Л. Троцкий. Этот народный комиссар произнес для пластинок не одну речь, но я не смог записать в тетрадку, какие именно: заведующая библиотекой предупредила, что свои записи при выходе я обязан сдать для проверки и все подцензурное из них будет вырезано.

Жулик:
 



*  *  *

Первые издания ленинских пластинок украшены скромными одноцветными этикетками, сквозь которые порой проступает другая, цветная сторона — то фабричная марка Пате с хрестоматийным дискоболом, который, красуясь на фоне земного шара, изготовился метнуть чуть ли не в космос граммофонный диск, выпущенный знаменитыми братьями; то рисунок с кокетливым «Пишущим Амуром», удобно устроившимся на вертящейся пластинке фирмы «Граммофон». В 1919 году, когда вышли в свет ленинские грамзаписи, дискобол «Пате», как и крылатый бог любви, обслуживающий всемирное граммофонное общество, в нашей стране оказались не у дел: фабрику его хозяев национализировали, и на оборотной стороне оставшихся в изобилии неиспользованными этикеток появилась новая надпись: «Центральное агентство ВЦИК «Центропечать». «Советская пластинка».
Центропечать — первая советская организация, начавшая выпуск пластинок. Пластинок с новым репертуаром. Созданная в Москве 26 ноября 1918 года на основе слияния двух учреждений, занимавшихся распространением печатной продукции — Контрагентства ВЦИКа и Отдела распространения
произведений печати издательства ВЦИК, — Центропечать взяла на себя не только снабженческие, но и пропагандистские функции. Ее отдел «Центроагит» объединил внушительную сеть агитпунктов на железнодорожных станциях. Около полутора тысяч агентов Центропечати по тридцати маршрутам регулярно отправлялись из Москвы в специальных вагонах — это были агитпункты на колесах — вслед за частями Красной Армии. В дороге агенты распространяли среди новых граждан РСФСР газеты, листовки, брошюры, проводили коллективные читки, обсуждения, отвечали, как умели, на жгучие вопросы дня. Центропечать в романтическом стиле той поры называли «пулеметом Революции, стрелявшим по врагам диктатуры не пулями, а агиткой, газетой, мелкой книжкой». Вскоре «пулемет» получил и новые патроны — граммофонные пластинки.
Предложение работников Центропечати применить для устной пропаганды граммофон Ленин встретил с энтузиазмом. Он, вспоминает заведующий Центропечатью Б. Малкин, «настаивал, чтобы это дело было широко поставлено. Владимир Ильич много нам рассказывал об использовании граммофона во время предвыборной кампании в Америке и о слышанных им в Швейцарии записях политических речей. Владимир Ильич настаивал, чтобы мы использовали опыт заграницы».
Но Центропечать возникла на втором году Советской власти. А до этого все запасы граммофонных пластинок, как и сами граммофонные предприятия, успел экспроприировать Наркомпрод. Выпускать новые советские пластинки он вовсе не собирался. Его интересовало как раз все старое, пользовавшееся устойчивым спросом. Цыганские романсы, городские песни, «ужасно комичные» куплеты и различные танцы — от вальса «Тоскующее сердце» до польки «Милаша-молдаванка» — Наркомпрод двинул в деревню. Старые записи служили хорошим средством товарообмена: за «Милашу молдаванку» крестьяне охотно расплачивались хлебом, которого не хватало городу.
Когда Центропечать, несмотря на протесты Наркомпрода, решила взять грампроизводство в свои руки, Ленин поддержал ее и несказанно обрадовался появлению нового «говорящего агитатора».
Центропечать получила все граммофонное хозяйство страны: две фабрики в Москве — уже упомянутую братьев Пате на Бахметьевской улице и так называемую Серпуховскую фабрику «Пишущий Амур», расположенную на улице Щипок, одну («Метрополь-рекорд») — под Москвой, на станции Апрелевка, в сорока двух верстах по Брянской (теперь — Киевской) железной дороге и одну в Петрограде, принадлежавшую когда-то русскому акционерному обществу граммофонов (ее передали Сев-печати — отделению, обслуживающему северо-западные области).
Все это хозяйство находилось в плачевном состоянии. Производство пластинок остановилось: заготовленное впрок импортное сырье — шеллак, основной компонент граммофонной массы, без которого пластинку не сделаешь, подошел к концу. Руководители Центропечати приняли единственно возможное решение: приступить к выпуску новых дисков, используя так называемый скрап — бой уже отпечатанных пластинок. Московские запасы старых записей были почти на нуле, но неподалеку, в Апрелевке, лежали нетронутыми горы дисков и двух- и трех- и пятилетней давности. На Апрелевку-то и пал жребий.
Б. Малкин вспоминает, что с самого начала восстановления этой фабрики «Владимир Ильич проявил очень большой интерес к ее работе и всячески помогал нам наладить это сложное, трудное дело, прося немедленно его известить, когда можно будет приступить к записи речей».
Во второй половине марта в Кремль доставили громоздкое сооружение на деревянных козлах с двумя рупорами: один — для исполнителя, другой — для прослушивания.
Аппарат этот реквизировали в ателье «Метрополь-рекорда», точнее — «Торгового дома Молля, Кибарта и К°». Находилось оно на Гороховской улице, в доме 8 и было отлично оборудовано, но по меркам 1919 года Гороховская, лежавшая за пределами Бульварного кольца, воспринималась, чуть ли не за пределами города. Реквизированное оборудование Центропечать перевезла в свое помещение на Тверскую, поближе к Кремлю и многочисленным Домам Советов. А бывших хозяев торгового дома Иоганна Молля и Августа Кибарта привлекла к сотрудничеству с «Советской пластинкой» как иностранных специалистов.
С их помощью аппарат подняли на второй этаж знаменитого казаковского Сената, где разместился Совнарком, и установили в небольшом Митрофаньевском зале, помещении темноватом и не отапливаемом, но свободном от заседаний. В XVIII веке зал этот прославился скандальным процессом над игуменьей Митрофаньей, ловко подделывавшей завещания, а теперь, надо полагать, должен был быть знаменит тем, что совсем недавно, в начале марта того же 1919 года, в нем собрались коммунисты разных стран, провозгласившие образование нового Интернационала.
Вместе с «техникой» в Митрофаньевский зал прибыли сотрудники Центропечати, звукорежиссер, или, как тогда говорили, «тонмейстер», Оскар Блеше и инженер Кибарт. Один из основателей «Метрополь-рекорда» германский подданный Кибарт сотрудничал с Центропечатью «на договорных началах».
Когда аппарат проверили и подготовили к записи, Ленин с листочками в руках спустился на этаж из своего рабочего кабинета. Поздоровавшись с присутствующими, он попросил объяснить, как будет проходить запись. Ему рассказали, на каком расстоянии от рупора нужно находиться, попросили говорить четко, не торопясь, спросили, не станет ли Владимир Ильич возражать, если каждое его выступление будет объявлять артист — находящийся тут же Илья Васильевич Давыдов, — для слушателей, особенно неграмотных, так будет лучше. Ленин не возражал.
На аппарат устанавливается восковой блин. Через несколько секунд раздается команда: «Готово!», затем вторая, уже для диктора: «Начали!»
Давыдов произносит в звукособирающую трубу:
— Памяти скончавшегося председателя Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета товарища Якова Михайловича Свердлова. Слово товарища Ленина!
Небольшая пауза, во время которой Владимир Ильич встает ближе к аппарату.
Когда он заканчивает свою речь, звучит команда: «Стоп!» Восковой блин снимается с аппарата, ему предстоит длинный путь в Апрелевку, в гальванное отделение, где будет изготовлен металлический оригинал, позволяющий проверить, удалась ли запись.
Запись, как выяснилось впоследствии, удалась. Правда, как это бывает, начало приносит не только удовлетворение (не зря же столько лет живет пословица о первом блине, что всегда комом!). Не обошлось без накладок и на этот раз: на пластинке — редкий случай! — оказались зафиксированными все начальные и конечные технические команды!
Римский ритор Квинтиллиан, упражнявшийся в красноречии в первом веке нашей эры, как-то заявил: чтобы любой слушатель мог составить полное представление о каком-либо факте, оратор обязан ответить на следующие семь вопросов — «кто», «что сделал», «где», «когда», «какими средствами», «зачем», «как». В противном случае ему грозит быть освистанным или на худой конец — непонятым.
Когда речь идет о ленинских грамзаписях, далеко не на все вопросы квинтиллиановской формулы можно получить ответ.
Ну, в частности, это «когда». Если иметь в виду первые диски Ленина, то в Полном собрании сочинений, где публиковались тексты записанных на диски ленинских речей, указана только одна дата — «29 марта», стоящая под «Обращением к Красной Армии». Когда же остальные? Тот же источник отвечает: «В конце марта 1919 года». А если поточнее? Может быть, что-то могут прояснить мемуары или сами ленинские речи?
Вот редко цитируемые воспоминания Л. Леонидова. Они написаны для первого номера журнала «Советское фото», вышедшего в 1926 году. Того самого Леонидова, что возглавил фотоотдел Центропечати. Судя по всему, его интересовала не столько запись на пластинки, сколько ее окончание — момент, когда можно будет приступить к работе.
Митрофаньевский зал. Холодно. Ленин не любил жарко натопленных помещений, просил, чтобы температура в его рабочем кабинете и квартире равнялась 14 градусам, но тут значительно холоднее, и Ленин записывался, не снимая пальто и шапки.
«Расставив аппарат и подготовив магний (было темно), — вспоминает Леонидов, — я дождался конца записи, во время которой Владимир Ильич пришел в очень доброе настроение, случайно оговорившись в рупор.
Речь шла о революции в Венгрии. Владимир Ильич начинает:
—  Товарищи, этой ночью по радио из Венгрии товарищ Бела Кун сообщил мне о происшедшем там перевороте. Товарищ Радио Кун...
И тут же сам расхохотался вовсю... Заведующий записью тов. Бронштейн прервал запись и предложил:
—  Владимир Ильич, хотите послушать, что вы сказали?
Затем он поставил мембрану. Воск точно передавал голос, смех и «Радио Куна». Расхохотавшись, Владимир Ильич не смог закончить этой речи и лишь сквозь смех произнес:
—  Вот я и испортил всю венгерскую революцию! Это удивительно! Я в первый раз слышу свой собственный голос. Впечатление такое, что говорит не то еврей, не то француз.
И Владимир Ильич продолжал добро посмеиваться. Как известно, Владимир Ильич выговаривал букву «р» грассируя.
Обилие сведений, содержащихся в этом эпизоде, привело бы Квинтиллиана в восторг. За исключением одного: когда же это все-таки было?
     Если воспоминателю не изменила память, то первая фраза, что произнес Владимир Ильич перед рупором, была: «Товарищи, этой ночью по радио из Венгрии товарищ Бела Кун сообщил мне о происшедшем там перевороте». Тогда дело обстоит проще простого: Ленин беседовал с Бела Куном ночью 23 марта, следовательно, в утренние часы того же дня ж мог наговорить свою пластинку, посвященную этому событию.
Последний раз Ленин записывался на пластинки в апреле 1921 года. Тогда его пригласили в студию, оборудованную в самой Центропечати, располагавшейся на Тверской, 38, в здании «Большой московской» гостиницы (позже — гостиница «Центральная» по улице Горького, 12).
В тот день, 25 апреля (дата эта стоит под двумя рукописями последней серии речей Ленина для пластинок) Борис Федорович Малкин заехал за Лениным в Кремль.
«Когда мы спустились вниз, — вспоминал Малкин, — Ильичу была подана его машина. «Зачем же нам на двух машинах ехать, я поеду с вами», — обратился он ко мне и свою машину отпустил. «Только у меня к вам будет большая просьба, — как-то смущенно и виновато обратился ко мне Ильич. — Вы уж, пожалуйста, доставьте на вашей машине и обратно в Кремль...»
Мы все улыбнулись».
В студии Центропечати Владимира Ильича ждала напряженная работа — он произнес у рупора пять речей, затратив на это менее часа!
Л. Леонидов, ждавший, как обычно, конца записи, установил свой аппарат на штативе и приготовился к фотографированию. «В то утро, — писал он, — Владимир Ильич не отказался сняться в группе сотрудников, записывающих его речи для граммофона, несмотря на то что каждая минута у Владимира Ильича была рассчитана».
Пока фотограф рассаживал группу, к Владимиру Ильичу подошел Август Кибарт, тот самый, что в 1910 году вместе с двумя компаньонами основал в Апрелевке «Метрополь-рекорд». Обратившись к Ленину по-немецки, он пожаловался на нарушение договора, заключенного с ним: обещали платить жалованье в иностранной валюте, а дают «руссише папирбонен» (русские бумажные чеки).
Возмущению Ленина не было предела. Отозвав в сторону заведующего отделом «Советская пластинка», он сказал ему:
— Если товарищ иностранец не будет в трехдневный срок удовлетворен, то вы сядете в тюрьму и будете сидеть до тех пор, покуда научитесь договоры выполнять!..

Жулик:
 

*  *  *

И все же, что случилось с этими записями, сделанными в апреле 1921 года в доме по Тверской, 38?
Судьба их загадочна.
Первый комплект пластинок с голосом Ленина полностью представлен, как мы говорили, в первом советском каталоге 1919 года. Во втором «Каталоге граммофонных пластинок за 1923/24 годы производства фабрики Пятилетие Октября» (уникальная книжечка с таким длинным названием хранится в Библиотеке имени Ленина) значатся ленинские записи девятнадцатого года, две пластинки двадцатого и... ни одной двадцать первого.

Куда исчезли они? Ведь они якобы печатались, их распространяли агенты Центропечати. «Речь о продналоге, — сообщал журнал «Огонек», — имела очень большой успех в деревне и в Красной Армии — в «Советскую пластинку» приезжали специальные ходоки за этой именно речью, производившей большое впечатление на крестьян». А сами работники Центропечати с гордостью отмечали, что «две речи Владимир Ильич приготовил еще до написания своей брошюры о продналоге, и эти речи имели колоссальное распространение. С изготовлением пластинок Владимир Ильич нас всячески торопил: «Нужно во что бы то ни стало скорее оповестить деревню» — и он был прав».
Насчет «колоссального распространения» — вранье. И призывы вождя остались втуне. Ленинские пластинки 1921 года обнаружены. Не все и только через 50 лет после их выпуска.
В 1970 году трогательная история о ленинградской школьнице Тане Новиковой, наткнувшейся в заброшенном чемодане, принадлежавшем когда-то ее деду, на три старые пластинки, опубликована была не одной газетой.
«Отец Тани Валентин Васильевич рассказывал:
—  Я эти пластинки помню с 1935 года. Хранил их бережно, даже в блокаду не пострадали. Но, понимаете ли, не предполагал, что таких записей больше нигде нет. А недавно мне попался старый номер журнала «Радио» со снимком — Владимир Ильич у рупора звукозаписывающего аппарата. Таня увидела журнал и говорит:
—  Папа, в «Пионере» тоже есть такая.
—  Принесла. Там в конце статьи обращение: «Помогите, друзья, найти утраченные ленинские записи». И названия перечислены. Дочка спрашивает:
— Может быть, это как раз наши?
Достали пластинки из чемодана, развернули. Точно!..» («Правда», 1970, 29 апреля).
Но находка эта не снимает вопросов, которые заставляют вернуться в далекий двадцать первый год и заняться модным ныне самостоятельным расследованием.
О последней ленинской записи известна подробность, сообщенная заведующим Центропечатью: «У нас испортился в это время записывающий аппарат, и запись пришлось отложить на несколько дней, а Владимир Ильич все время нас торопил».
Аппарат с дореволюционным стажем нуждался в ремонте и реконструкции, а изношенный рекордер системы Джонсона, нарезавший звуковые дорожки, — если не в замене, то хотя бы в модернизации. Но перед Центропечатью встала и другая проблема: на чем писать? Запас «восков» — тех самых «исходных» блинов, на которые ложатся звуковые дорожки, — кончился.
Отменить из-за отсутствия сырья ленинскую запись? Такое не мыслилось.
И центропечатьевцы пошли на риск. В кладовых фабрики, которую тогда называли «бывшая фабрика братьев Пате», обнаружили немало восковых заготовок — позарез необходимых восковых «блинов», но иного размера — огромных, тяжелых, предназначенных для выпуска пластинок диаметром в 30 сантиметров, так называемых гигантов.
На них-то и отважились записать пять речей Ленина. Отважились, не будучи уверенными, выдержит ли почти двойную тяжесть аппарат-старичок, даст ли нужное число оборотов.
Но когда речи записали, проблемы не кончились. Пластинками тридцатисантиметрового диаметра Центропечать до той поры никогда не занималась, для них в 21-м году не было приспособлено оборудование и на Апрелевке.
И тогда вспомнили о петроградской фабрике. Работники Севпечати, распоряжавшиеся ею, согласились принять заказ, и аккуратно упакованные пять восковых блинов отправились в город на Неве, на Полюстровый проспект. Каким чудом на бездействующей фабрике бывшего общества граммофонов удалось изготовить металлические оригиналы, остается загадкой. Как и то, каким образом смогли получить пробные оттиски этих пластинок. Ясно только одно: все разговоры об огромных тиражах этих записей — еще одна фальсификация. И не последняя.

Навигация

[0] Главная страница сообщений

[#] Следующая страница

[*] Предыдущая страница

Перейти к полной версии