Advanced Search

АвторТема: История звукозаписи. - Всё неизвестное о грампластинках...  (Прочитано 51250 раз)

Февраль 05, 2007, 00:04:37
Ответ #40

Оффлайн homa

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 17787

  • Сообщений: 1 303

  • Сказал спасибо: 0
  • Получил спасибо: 13

  • Дата регистрации:
    24-07-2006


  • Дата последнего визита:
    Май 11, 2010, 17:39:45


 Владимир, читаю Вас с большим удовольствием !

Такой материал, на мой взгляд, редко где найдёшь !
Не каждый возьмётся за такое дело, стучать по клавишам, не зная, будет ли  твой труд по достоинству оценён.
На мой взгляд, то что Вы делаете, гораздо важнее самой музыки.
Или по крайней мере равнозначно.

Продолжайте, продолжайте, продолжайте !

Александр

Февраль 05, 2007, 22:57:04
Ответ #41

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 *  *  *

Во всех начинаниях Грампласттреста ощущались солидность, основательность, продуманность, стремление не отстать от времени и наверстать упущенное предшественниками. Но тот первый десяток пластинок, о котором мы рассказали, родился по инициативе нового художественного совета. И как это здорово, что новая метла хорошо метет. Только надолго ли ее хватает?..
Еще 17 декабря, до того как в журнале появилась первая отметка о первом диске, новый художественный совет начал работать. То самое, развернутое правительственное постановление могло обеспечить ему состав, невиданный раньше: председатель — народный комиссар просвещения А.С. Бубнов (традиция связи Наркомпроса с пластинкой еще сохранялась), члены совета — М.М. Ипполитов-Иванов, возвращенный после большого перерыва к любимому делу, А.Б. Гольденвейзер, Н.С. Голованов, А.В. Нежданова, Ю.Ф. Файер, К.Н. Игумнов, Д.Д. Шостакович, В.И. Качалов. От Грампласттреста в совет вошел Г.Н. Дудкевич, от Главреперткома — цензор О. Литовский.
Совет взял на себя главную функцию — формирование репертуара и утверждение планов записей. Поначалу, в 1934 году, он собирался и для того, чтобы послушать пробные пластинки и, если не возникало возражений, пустить их в массовый тираж. Так, в мае худсовет познакомился с дисками Евы Бандровской-Турской, Надежды Обуховой, Льва Оборина и обозначенными в протоколе как «развлекательные» пластинками Польского вокального джа¬за под управлением В. Даниловского, джаз-гола Владимира Канделаки, Леонида Утесова и его Теа-джаза.
Можно представить, как Антонина Васильевна Нежданова или Константин Николаевич Игумнов, ценители большого искусства, да и сами выдающиеся художники, наслаждаются грудными нотами Обуховой, воздушным мастерством Оборина и сразу после этого впритык, без перерыва внемлют обработке воровской «Мурки», превращенной Утесовым в бравурный фокстрот «У окошка». Впечатление, вероятно, было не из рядовых. Но, проявляя терпимость, дефицитную всегда, высокий совет в протоколе невозмутимо отметил «удовлетворительную звучность и запись прослушанных пластинок» и пустил их в производство.
Однако в дальнейшем совет решил ограничить свою миссию только планированием. Прослушивание и утверждение новых записей поручили оперативно созываемой художественно-технической комиссии, в которую вошли сотрудники Грампласттреста. При этом было оговорено: если у комиссии возникнут какие-либо сомнения, она вправе обратиться к большому совету для выяснения его мнения.
И это очень жаль. Конечно, освободившись от прослушиваний, совет сэкономил свое бесценное время. Но пластинка немало потеряла. В атмосфере глубокой заинтересованности, товарищеской взыскательности на прослушиваниях — протоколы тому свидетели — рождались порой мнения, принципиально важные для судьбы грамзаписи. К примеру, после одного длительного обсуждения художественный совет зафиксировал общий вывод, получивший единогласное одобрение: «В основном производится запись только первоклассных исполнителей. Все же следует сказать, что специфика грамзаписи (отсутствие зрительного образа) требует особенного художественно-выразительного исполнения, которое часто является более важным фактором, чем абсолютное качество голоса исполнителя».
На плечи художественного совета легла задача, прежде невиданная — начать выпуск пластинок для детей. Исходить решили из горьковской формулировки о детской литературе: «...так же, как и для взрослых, только лучше».
Качалов записал сказочку Алексея Толстого «О художнице свинье», тонкую, язвительную сатиру на тупость, невежество, подобострастие — рискованная, прямо скажем, история для того времени. И прочитал не только (может, даже «не столько») для детей, но и для взрослых. Но разве прочитанные И.М. Москвиным «Осел и соловей» Крылова или «Седок и извозчик» Андреева-Бурлака предназначались авторами для детской аудитории? Или пушкинская «Сказка о Золотом петушке», блистательно исполненная И.В. Ильинским? Она ведь вроде адресована «добрым молодцам», а не дошкольникам.
Вообще определить адрес того или иного литературного произведения не всегда удавалось. С «детскими» поэтами было проще: когда на пластинки записывались Вера Инбер, Корней Чуковский, Агния Барто, Самуил Маршак, они знали, для кого писали и к кому обращаются.
Труднее было с музыкой. Путь, по которому предложили пойти — выбрать из классики то, что непосредственно связано с детьми (хор мальчиков из «Кармен» или «Пиковой дамы», «Детская симфония» И. Гайдна, «Детский альбом» П. Чайковского), выглядел наивно и оставлял за возрастными границами множество сочинений, доступных и школьникам, и детсадовцам.
Художественный совет утвердил план записей симфонической, камерной, оперной и балетной музыки, которая, будучи представленной на пластинках для детей (а пластинки эти, кстати, продавались вдвое дешевле, чем «взрослые»), позволял всерьез говорить об эстетическом воспитании подрастающих поколений, приобщении их к вершинам классики. Причем принцип здесь нашли один и соблюдали его неукоснительно — первоклассное исполнительство. Для детей пели В.В. Барсова, Н.А. Обухова, Вера Духовская, Е.Д. Кругликова, Е.И. Антонова. Никогда детский каталог не знал таких имен.
Впервые обсуждая и утверждая планы записей, совет не только оговаривал, сколько и каких пластинок должно быть напето, но и каким тиражом следует напечатать их на Апрелевском и Ногинском заводах. Для него было мало включать в перспективный план запись фрагментов из новой оперы Д.Д. Шостаковича «Екатерина Измайлова», он заботился о том, чтобы пластинки с этими новинками попали на прилавки в достаточном количестве.
Порядок в 1936 году совет установил волевым решением. Эстраде и танцам он выделил немало — 13 миллионов пластинок. Но от общего количества планируемого тиража в 50 миллионов штук это составило лишь 26%. Остальные 74% отдал произведениям других жанров. В частности, по четыре миллиона штук получили на год оперная, симфоническая, камерно-вокальная музыка и т.д. Все это называлось репертуарной политикой, и в условиях производственного дефицита она выглядела единственно верной.

Февраль 05, 2007, 23:06:04
Ответ #42

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00



Март 21, 2007, 22:05:06
Ответ #43

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 *  *  *

Однако совету пришлось решать и другие задачи. И одной из самых мудреных оказалась та, что в правительственном постановлении сформулировали кратко и не очень грамотно: «Репертуар пластинок должен быть разнообразным, включая особенно народные песни народов СССР и народные танцы». Если русские и украинские песни находили хоть какое-то место в прежних каталогах и нуждались в пополнении, то, скажем, узбекскую или таджикскую музыку пополнить никто бы не смог — на пластинках ее вовсе не было.
Начали все же с привычного. В Октябрьский зал пригласили Ольгу Ковалеву (о ней мы говорили) и Ирму Яунзем. Блестящий мастер, полиглот, доказавший, что и на филармонической площадке, и на сцене мюзик-холла ей подвластен фольклор чуть ли не всех народов мира, Ирма Яунзем исполняла песни преимущественно в авторских обработках.
Впрочем, тогда же, в 1934 году перед пластинкой открылся и другой путь. В том же зале того же дома побывали этнографический певец Каро Агджоян, другие национальные ансамбли. Их записи привели совет в восторг: природная музыкальность, самобытность, не испорченная штампами эстрадного исполнительства, образцы фольклора в том виде, в каком они веками складывались народом.
И родилась идея — отправиться, подобно собирателю русского народного творчества М. Пятницкому, в глубинку — в республики. Но не с эдисоновским фонографом, а с современной аппаратурой, с полной технической выкладкой, чтобы камуз, записанный в горном кишлаке, звучал не хуже балалайки в зале бывшего Благородного собрания. Иван Иванович Соболев идею поддержал и распорядился оборудовать для записей творчества народов СССР передвижку. От Наркомтяжпрома под такое дело получили новенький автобус, только сошедший с конвейера Московского автозавода. Шор и Аршинов приступили к его оснащению, работники ДЗЗ занялись переоборудованием, корчуя клеенчатые сиденья, и в скором времени аппаратная на колесах могла двинуться в дорогу. Хрупкую технику вместе с безотказным Нойманом упаковали в одиннадцать чемоданов, загрузили в салон ящики с запасом восков, и бригада фабрики звукозаписи (так стали называть бывший кабинет) отправилась в первую экспедицию. Возглавил ее директор фабрики Николай Васильевич Метропольский.
Маршрут был неблизким — Ташкент. Автобус, правда, дошел своим ходом только до станции Москва-товарная Рязанской железной дороги, где его загнали на платформу, закрепили тросами и состыковали с хвостовым вагоном скорого поезда, в котором устроилась вся бригада.
Через пять дней (о наши скорые поезда!) состав прибыл в столицу солнечного Узбекистана. Встретили москвичей с восточной пышностью и почестями, уместными разве что для правительственной делегации дружественного зарубежья. Приемы у председателя ЦИК Узбекистана Ахуна Бабаева, у председателя Совнаркома республики Файзулы Ходжаева, обеды в чайханах, шашлыки на природе, застолья, от которых пришлось настойчиво отказываться.
Для записей бригаде предоставили самое престижное здание столицы — конференц-зал Совета народных комиссаров, и москвичи горели от желания выполнить свой долг. Ведь впервые в жизни узбекского народа они должны были зафиксировать его искусство на пластинках. И не для коллекции, не для этнографического музея, а для того, чтобы народные песни и танцы зазвучали по всей республике.
Правительство вызвало в Ташкент лучших фольклорных исполнителей — в горные кишлаки бригаде ехать не пришлось. Списки произведений, рекомендованных для записи, рассматривались и утверждались на заседании Совнаркома.
И работа закипела. В августе запустили аппаратуру, а к микрофонам в конференц-зале подошли первые исполнители. В том самом неподъемном журнале Г.Н. Дудкевич записал: «7/IX — 1935 г. № 900. Тулкун, народная песня. Исп. нар. арт. Дамляхалим». За ним последовал 90-летний народный артист Ходжи-Абдул-Азас-Абдул-Расулев, певший в собственном сопровождении на дутаре, восходящая звезда Узбекистана Тамара Ханум и др.
За месяц бригада сделала 100 записей, израсходовав весь запас восков, привезенных из Москвы. Иной раз, как это было с Узбекским джазом, приходилось в целях экономии писать без дублей — на один воск!
Лиха беда начало. Вслед за Узбекистаном последовала Туркмения, затем Украина, Казахстан, Грузия, Армения, Азербайджан... За несколько лет бригада студии на колесах пополнила каталог Грампласттреста записями музыки многих народов страны, не только коренных жителей республик, но и автономных образований — абхазцев, крымских и казанских татар, башкир, адыгейцев, кабардинцев, чеченцев, ингушей, осетин, карелов, мордвы, марийцев, калмыков, якутов, эвенков, каракалпаков и других.

Март 21, 2007, 22:07:30
Ответ #44

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00



Апрель 23, 2007, 20:57:26
Ответ #45

Оффлайн homa

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 17787

  • Сообщений: 1 303

  • Сказал спасибо: 0
  • Получил спасибо: 13

  • Дата регистрации:
    24-07-2006


  • Дата последнего визита:
    Май 11, 2010, 17:39:45


 Надеюсь всё же на продолжение.
Или существует эта книга в формате ПДФ ?

Апрель 25, 2007, 23:03:15
Ответ #46

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 homa!
Скорее всего продолжение будет после 29 апреля. Т.к. приезжает А.Я Розенбаум к нам в Орёл. Готовлюсь к концерту.
Рад, что есть люди в Вашем лице, которые интересуются этой темой.

Апрель 27, 2007, 22:42:41
Ответ #47

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 Очередная глава:

КНИГА, В КОТОРОЙ НЕТ ЖАЛОБ  

Май 05, 2007, 17:32:01
Ответ #48

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 КНИГА, В КОТОРОЙ НЕТ ЖАЛОБ

В гигантском сейфе Всесоюзной студии грамзаписи — в таком человека упрятать можно — начальник цеха Ю.Е. Пароль хранил как реликвию книгу, которую в экспедиции почти не брали. Уж такая она красивая и солидная, в тисненном под крокодиловую кожу переплете, с форзацами, обтянутыми темно-зеленым шелком, плотной бумагой благородного цвета слоновой кости, что жалко было ее трепать в дороге. Главным хранителем книги в 30-е годы являлся директор Фабрики звукозаписи Н.В. Метропольский.
Инженер А.И. Аршинов вспоминал, что Николай Васильевич, помимо всего прочего, отлично справлялся с ролью гостеприимного хозяина. Он приветливо встречал исполнителей на пороге, провожал в уютную гостиную, где гостя уже ждал чай с конфетами, баранками, бубликами. Начинался разговор. Метропольский, редактор (в ту пору единственный!) Иван Николаевич Акимов и звукорежиссер Георгий Николаевич Дудкевич, муж звезды Малого театра Елены Гоголевой, знали всю Москву и находились в курсе всех музыкально-театральных событий столицы и Ленинграда — темы для бесед были неисчерпаемыми. За чашкой чая устанавливался не просто контакт между артистом и людьми, собиравшимися зафиксировать его творчество. За чашкой чая возникала та атмосфера доверия, которая, как ничто другое, способствовала этому творчеству.
Сегодня такой порядок может кому-то показаться лишним и старомодным — «стоит ли терять на такие пустяки драгоценное время!». А тогда считалось неудобным и даже неприличным, сняв пальто, тут же бежать к микрофону. Беседа за чайным столом снимала напряжение, а порой и чувство неуверенности, боязни, которое возникало у многих, особенно новичков. Уходило ненужное волнение от непривычной обстановки студии, соседства проводов, микрофонов, станков. Оставалось только творческое состояние, подогреваемое вниманием и интересом работников фабрики. «Для всех участников записи эти беседы были увертюрой, — говорит Аршинов, — после которой певцы, например Козловский или Кругликова, работали охотно и без устали, писали пять-шесть сторон, и мы за два часа перевыполняли дневную норму!»
Запись шла традиционно на несколько восков. Один из них предназначался для прослушивания. Если исполнитель оставался доволен, за тем же чайным столом не спеша подводились итоги — надо же дать человеку остыть! — обсуждались преимущества вариантов, планы на будущее. И только тогда, когда с деловой частью было покончено, исполнителю предлагалась книга. Собственно, она вроде бы и лежала тут же рядом, но оставалась до тех пор незамеченной.
— Кстати! — восклицал Николай Васильевич, открывая тисненый том. — Мы по примеру других контор и лавок завели жалобную книгу. Где без нее отвести душу в России? Не хотите ли взглянуть!
Том назывался «Книгой предложений и пожеланий». Предназначалась она вовсе не для сбора панегириков, как может показаться. Здесь другой смысл — книга давала артисту возможность после работы найти выход естественному чувству. Благодарности, во-первых. Во-вторых, остановиться, оглянуться, оценить только что сделанное, предложить нечто существенное. Все это было важно. Не зря некоторые певцы, не отважившиеся сразу оставить в книге свой отзыв, возвращались к нему позже, дома и, обдумав, присылали на фабрику.
Удивительная эта книга. По её страницам можно судить, кто и когда побывал в студиях и с чем тоже. Она открывает волнения, мучения, сомнения тех, кто записывался на граммофонный диск. По отзывам, оставленным в ней, можно почувствовать настроение исполнителя и даже (иногда) понять его характер. Отзывы эти никогда не публиковались.

Первая страница — с пожеланием знаменитого мхатовца Л. Леонидова. 4 и 7 мая 1935 года он записал две пластинки: Из письма Пушкина к Н.Н. Пушкиной, Письмо Пушкина к Дантесу, сцену Лопахина из третьего действия «Вишневого сада» Чехова и монолог Отелло перед сенатом из трагедии Шекспира.
«Из пожеланий — поскорее переехать в собственное помещение.
Из предложений — первый день репетировать, второй день записывать.
Народный артист республики Л. Леонидов.
7/V-35 г.".

Отзыв Веры Инбер. Поэтесса прочла два своих стихотворения — «Сороконожку», «Сыну, которого нет (Колыбельная)» и написала:
«Запись на граммофонных пластинках — замечательная вещь.
Здесь не жалко ни труда, ни времени. Даю слово написать что-нибудь специально для детей.
Обстановка для работы здесь идеальная.
Вера Инбер 3/III. 36 г.»

Каждая фраза ее отзыва начинается с новой строки, как будто Инбер продолжала писать стихи.
Еще несколько страниц:

«Сегодня я получила большое удовлетворение от работы в Студии грамзаписи. Наблюдая у всех Ваших работников максимум терпения, внимания и знания в технике записи, невольно заражаешься этой хорошей, серьезной атмосферой и хочется спеть как можно лучше, исполнить все Ваши требования и просьбы. Запись заставляет, правда, волноваться, но тем радостнее хороший результат.
Я придаю огромное значение грамзаписи для учащихся, которые могут много почерпнуты, слушая хорошую пластинку, да и для нас, оперных певцов, полезно послушать самих себя. Тут уж не спрячешь свои недостатки, и при вдумчивом отношении к вокалу каждый артист может исправить эти недостатки.
От всей души желаю всем Вам успехов и достижений. И спасибо за Ваше сердечное отношение.
Сегодня я почувствовала себя почти «бессмертной»...
Заслуженная артистка Республики
Елена Катульская
11/III 36 г.»

«Дорогие товарищи! Очень волнительно, интересно, когда записываешься на пластинку, и чрезвычайно приятно и радостно, когда запись получается удачно! Спасибо Вам за внимание и за хорошую обстановку — атмосферу, в которой мне пришлось «напевать» для пластинки «Каховку». Рад встретиться в будущем! Желаю Вам больших успехов и побед!
Заслуж. Арт. Республики Н. Баталов 26/IX-36 г.»

Запись популярного артиста кино и театра Н. Баталова оказалась, к сожалению, единственной: он вскоре ушел из жизни. А пластинка с его «Каховкой», которую он впервые спел в своем фильме «Три товарища», получила рецензию в центральной печати — случай в те годы (да и сегодня тоже) не столь распространенный.
Впечатление Александра Серафимовича, одного из столпов советской литературы, считавшегося «классиком при жизни», — его «Железный поток» объявили образцом социалистического реализма и уже в 30-е годы включили в школьные программы. Естественно, на пластинки попал фрагмент из этого романа в авторском чтении.

«Какая же это артистически тонкая, художественная работа — снять портрет голоса.
Спасибо Вам, товарищи. Теперь и кусочек меня останется бессмертным.
А. Серафимович
23/Х-36.»
г. Киев 6/IV 1937/

Дворец пионеров им. Чьего имени — не прочесть: так тщательно заштрихованы и инициалы, и фамилия. Старожилы подсказали: киевское пристанище пионеров, приютившее выездную бригаду Грампласттреста, в начале 1937 года носило имя Станислава Викентьевича Косиора, арестованного и расстрелянного как «врага народа». Отзыв популярных певцов, супружеской пары, неразлучной и на сцене, и в жизни, М.И. Литвиненко-Вольгемут и И.С. Паторжинского ничем не выдает приближения трагического времени:

«И не раз, и не два, дорогие товарищи-друзья, мы встречались с Вами на производственной работе и не одну дюжину сторон записали. Встречались и записывали у Вас в Москве и у нас в Киеве.
Немалое количество, добиваясь качества, горячих восков израсходовали, но что характерно, что, работая с Вами, мы всегда замечали, с каждой новой встречей, тот или иной шаг вперед в технике проводимой Вами записи.
Работа с Вами — не работа, а одно удовольствие».

Отзыв заслуженного артиста республики Николая Михайловича Бравина, премьера московской оперетты, отпечатан на машинке и вклеен в книгу. Оформлен он по всем правилам официальной документации: в углу — штамп с данными заявителя, с указанием адреса (Москва, Старопименовский пер., 7/6, кв. 18) и номера телефона. Заявление же и стиль, в котором оно изложено, показывают, что в опереточном артисте, быть может, погиб инженер, способный на далеко не опереточные рацпредложения.
«16 и 17 октября с.г. была произведена запись четырех вокальных номеров из оперетт в моем исполнении.
Персонал студии во главе с т. Гордеевым В.А. знает хорошо свое дело и работает четко, культурно. Процесс записи производится, в общем, хорошо.
Ощутив на практике некоторые шероховатости в процессе работы, вношу следующие предложения:
1) Чтобы не утомлять исполнителя, пробу следует делать не полностью, а только части номера, ввиду того, что производственная запись делается сразу на трех восках и после имеется возможность прослушивания ее.
2) Очень важно. После установления позиции исполнителя у микрофона фиксировать таковую. Для чего следует сделать цифровые деления площадки, на которой стоит исполнитель, а сбоку — линейку и тоже с делениями, на сколько делений нужно изменить позицию в том или ином случае.
В заключение пожелаю Студии дальнейшей плодотворной работы, успехов в ней, которые ярко выразились в последних выпусках продукции, и скорейшего переезда в новое помещение, где, уверен, работа пойдет еще продуктивнее и легче.
С тов. приветом Ник. Бравин. Москва, 19 октября 1936 г.»

Следующая запись сделана 13 мая 1937 года латинскими буквами. Оказывается, так тогда писали казахи. Очевидно, казахский язык намного лаконичнее русского, иначе чем объяснить, что три фразы, написанные латинскими литерами, в переводе на русский заняли вдвое больше места?
«Работа студии грамзаписи имеет большую политическую и культурную важность. Здесь записываются песни и мелодии многих народов. Отсюда они распространяются по всему миру.
Язык искусства — интернационален. Это подтверждает работа вашей студии.
Те часы, которые я провела в студии, я считаю радостными часами моей жизни.
Народная артистка СССР Куляш Байсеитова».

В июне — июле 1937 года в Ленинграде побывала вездесущая выездная бригада Грампласттреста. Писала она очень много симфонической, камерной, эстрадной музыки, приглашала к микрофону и знаменитых мастеров драматической сцены, в том числе и народную артистку СССР Екатерину Корчагину-Александровскую, «бабу Катю», как любовно называли актрису ленинградцы. Вот ее отзыв:
«Когда мне пришлось слышать записанные на пластинках выступления моих товарищей по театру, я восхищалась точностью передачи особенностей речи и тембра их голосов. Когда же я услышала свой голос, переданный грамзаписью, я (вероятно, это происходит и со всеми!) была несколько разочарована. И говорила я, кажется, медленнее, да и голос мой не такой. Но стоило мне прослушать себя еще раз, как бы со стороны, и я полностью оценила замечательное дело грамзаписи».
1937 год в книге обрывается автографами двух руководителей джазов — Якова Скоморовского и Алексея Семенова. Музыканты остались довольны звучанием своих ансамблей на граммофонных дисках.
И после этого «Книгу предложений» больше года никто не открывал. Работал Грампласттрест, работала его фабрика звукозаписи, но не до отзывов было.

В августе 1938-го в книге расписался Евгений Мравинский:
«Получил большое художественное удовлетворение, прослушав запись Симфонии Шостаковича. На мой взгляд, работа эта огромной ценности и значения.
Технически безукоризненная».

Отзыв этот сделан после записи Симфонии № 5 (комплект из семи пластинок) композитора, само имя которого считалось чуть ли не крамольным. Е.А. Мравинский, отважившийся исполнить новое сочинение Шостаковича, дирижировал заслуженным коллективом РСФСР — оркестром Ленинградской филармонии, одним из лучших в стране.

В декабре того же года в доме на Малой Никитской впервые записали еще одну сенсацию — Сюиту-2 «Ромео и Джульетта» Сергея Прокофьева. Оркестром Московской филармонии дирижировал автор. Его отзыв предельно лаконичен: «Во время записи 2-й сюиты «Ромео и Джульетта» приятно отметить отличную рассадку оркестра, дающую на пластинке ровную звучность и правильное соотношение между инструментами.
С. Прокофьев 9 декабря 1938 г.».

Май 05, 2007, 17:35:30
Ответ #49

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 Следующая глава "В ТЕ САМЫЕ ТРИДЦАТЫЕ"  

Май 09, 2007, 01:02:04
Ответ #50

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 В ТЕ САМЫЕ ТРИДЦАТЫЕ

Мы опять забежали вперед. Вернемся в 1936-й.
Все записи того года, как и последующего, шли по богатому идеями и новыми предложениями плану, который обсудил и утвердил (после споров, столкновений мнений и доводов) художественный совет. Но уже в 1937-м судьба совета круто изменилась. Его деятельность вызвала недовольство Комитета по делам искусств.
Тут все пошло в ход: и решение выпустить на пластинках фрагменты из «Катерины Измайловой» Шостаковича (записать успели только арию Катерины, которую спела первая исполнительница этой партии, солистка Театра им. В.И. Немировича-Данченко М.И. Лещинская) — шаг, что после разгромной статьи 1936 года «Сумбур вместо музыки», посвященной этой опере, было легко объявить «вредительским»; и подозрительно чрезмерное увлечение творчеством «композиторов-формалистов»: в 1934 году записан фрагмент из оперы Ю. Шапорина «Декабристы», сюита Д. Шостаковича к «Гамлету», в 1935-м — «Увертюра на еврейские темы» С. Прокофьева в исполнении автора (фортепиано), А. Володина (кларнет) и квартета им. Бетховена.
— Кого вы приглашаете в студию? — кричали в Главискусстве. — Бывшего эмигранта, насквозь пропитанного чуждыми тенденциями?!
К ошибочным шагам подверстали «Элегию» Шостаковича («Опять он!»), которую сыграл заслуженный квартет УССР им. Вильома, и включение в план нескольких дисков с революционными песнями, спетыми хором Общества политкаторжан под управлением Е.П. Петрова — организации, вскоре разогнанной «великим вождем народов».
При желании этот «список благодеяний» в Главискусстве могли продолжить. Думается, что раздражал и факт, что совет действует при Грампласттресте, который, мол, тем самым претендует на руководство искусством. И это в то время, как для того существует специальный главк.
Специальный главк вошел с ходатайством в правительство: отобрать у Треста граммофонно-пластиночной промышленности и запись, и пластинки — пусть занимается станками, техникой да выпуском патефонов. А художественный совет немедленно распустить — Главискусство само справится с определением репертуарной политики грамзаписи. Фактически речь шла о дезавуации постановления Совнаркома, принятого в сентябре 1933 года.
В архивах сохранилось письмо Ивана Ивановича Соболева, которое он послал Орджоникидзе, когда угроза, нависшая над трестом, стала реальной. Вот этот документ, помеченный 19 декабря 1935 года, — крик души человека, посвятившего себя советской пластинке.
«Дорогой товарищ Серго!
Согласно Вашему решению я был назначен Управляющим Грампласттреста. Придя на новую работу, я забросил электротехнику и полностью переключился на изучение звукозаписи и производства пластинок, патефонов. На протяжении двух лет основные трудности преодолены при непосредственной Вашей помощи и помощи М.М. Кагановича. За этот период времени созданы основные кадры работников.
Я ни на одну минуту не могу допустить, чтобы вы дали согласие на изъятие из системы Грампласттреста производства пластинок и звукозаписи. Узнав сегодня, что такой вариант имеется, я был просто убит. Патефоны, пластинка, граммофонная игла и звукозапись — есть одно целое. Расчленить это производство на разные организации — это значит нанести большой вред развитию новой отрасли промышленности» .
В заключение Соболев «убедительно просил» Орджоникидзе выслушать его лично. Не знаем, состоялась ли их встреча, или для Серго оказалось достаточно весомым само письмо, но трест как единую организацию Наркомтяжпрома удалось сохранить. Правда, с одной уступкой: в жертву Главискусству пришлось принести художественный совет. Его распустили в ноябре 1936 года. Все руководство репертуаром оказалось в руках Всесоюзного комитета по делам искусств, возглавляемого П.М. Керженцевым, тем самым, кто нанес неисчислимый урон и музыке, и театру, и живописи. Жертвенный акт обрубил и последнюю нить, много лет связывающую пластинку с Наркомпросом. А.С. Бубнов, комиссар этой организации и председатель разогнанного совета, вскоре оказался репрессирован, а находящийся в его ведении Главлит вместе с Главреперткомом перешел из цивилизованного ведомства в другой наркомат, занимавшийся «внутренними делами», шпионами и диверсантами.
Для пластинки, как и для всей страны, начинается трудное, во многом трагическое время. 18 февраля 1937 года уходит из жизни Серго Орджоникидзе. Явилась ли его смерть убийством или самоубийством, до сих пор не установлено, но тогда она потрясла всех своей неожиданностью. Буквально через четыре дня Грампласттрест записывает комплект из четырех пластинок, памяти наркома. На двух из них, названных «Скорбь народа», — реквием по наркому. Его исполнили В.И. Качалов и симфонический оркестр Всесоюзного радиокомитета под управлением А.И. Орлова. На третьей — Похоронный марш Ф. Шопена в переложении А. Глазунова для оркестра. На четвертой — А.А. Яблочкина читает монолог Николая Тихонова «Мастер великой жизни», написанный в дни, когда Москва прощалась с «товарищем Серго».
Смерть Орджоникидзе явилась сигналом к тотальной чистке Наркомата тяжелого машиностроения. Она вылилась в истребление «кадров Серго». «Ежовские рукавицы» протянулись и к Грампласттресту. Соболев, директор Апрелевки Прозоров, как и десятки других работников граммофонной промышленности, объявляются врагами народа, которые вели вредительскую деятельность в целях реставрации в стране капитализма.
Никогда не узнать, в каких конкретных делах работников треста усмотрели основания для столь грозных формулировок. Апрелевцам «повезло» больше: сохранившийся годовой отчет завода «Памяти 1905 года» за 1938 год обильно оснащен такой, сегодня выглядящей анекдотичной конкретикой.
Документ этот утверждает, что «за время, предшествующее 1937 году», Апрелевский завод «представлял собой предприятие, в значительной мере пораженное вредительством во всех звеньях хозяйственной деятельности». Оказывается, при постройке нового вальцово-мельничного цеха враги добились безграмотного проектирования путем «вредительски легкомысленного подбора людей в проектное бюро». Те, кто мечтал о гибели социализма, сдавали в гальванный цех оригиналы не спарками (две стороны одной пластинки), а поштучно и тем самым достигли случаев простоя прессового цеха. В последнем вредители, понимая, что они находятся в самом сердце завода, непрерывно меняли пресс-формы, заставляя рабочих печатать пластинки четырех типов одновременно, чем немало потрепали всем нервы.
Нужно ли перечислять другие «преступления» невинно пострадавших людей. Среди них и такие тяжкие, как злонамеренный подбор разноцветной бумаги для этикеток, премирования бракоделов, которых, как утверждал документ, «из-за отсутствия учета невозможно было выявить», и даже организация «массовых невыходов на работу персонала котельной» — трех рабочих и двух кочегаров, не раз уличенных в пьянстве.
В общем, все это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Но вот парадокс: вредители, казалось бы, довели завод до ручки, а в 1938 году он стал вдруг передовым предприятием. Правда, достигнуто это было необычно. В первых кварталах года работа шла ни шатко ни валко. Летом производство пластинок резко сократилось. Стояла жара, в цехах, плохо оборудованных вентиляцией, дышать было нечем, да и рабочих, как повелось исстари, в эту пору стало меньше: надо же позаботиться о хлебе насущном обработать свои огороды и участки, собрать урожай. С октября график пополз вверх. Что уж предприняла администрация, сказать трудно, но за последний квартал завод выдал треть годовой продукции! Однако до плана было по-прежнему далеко.
Тут и случилось нечто. В 1937 году Апрелевке полагалось выпустить 20 млн. пластинок, в 1938-м, естественно, больше — 23. Так планировалось пятилеткой. Но каким-то образом последняя цифра вдруг на исходе декабря оказалась «скорректированной» и превратилась из 23 в 16! Видно, кому-то было очень нужно, чтобы завод, избавившийся от «врагов народа», непременно вышел в передовики. Чудеса в решете — по мановению высокого административного лица предприятие, сделавшее в 1938 году значительно меньше пластинок, чем планировалось, перевыполнило план на 120%.
Правда, полного ажура навести не удалось: тематический план остался невыполненным — его скорее всего «скорректировать» забыли. И оттого в годовом отчете Апрелевки читаем: «Тематический план выпуска пластинок в 1938 году по разделу симфонической музыки выполнен на 50%, камерной — 56, оперной — 66, оперетте и эстраде — 72». Единственный раздел, завершивший год с «превышением», — документальные записи: спасли миллионные тиражи речей Сталина о проекте Конституции и на предвыборном собрании избирателей Сталинского округа Москвы, распространявшихся по разнарядке.
Отеческую заботу о том, чтобы любым способом сделать предприятие образцовым, проявил новый . хозяин пластинки — Наркомат общего машиностроения. Недолго думая, он 12 февраля 1938 года ликвидировал скомпрометировавший себя, по мнению Наркомата, Грампласттрест и передал все звучащее хозяйство вместе с заводами в Апрелевке, Ногинске, Ленинграде, Коломне, Владимире и Домом звукозаписи в свое самое непопулярное подразделение, бывшее мишенью фельетонистов, — Главширпотреб. Это про него, про Главное управление заводов по производству предметов широкого потребления, прославившееся массовым изготовлением брака, распевали с эстрады куплеты «Нам не треба ширпотреба»! Пластинка таким образом вновь, как во времена Культурпромобъединения, оказалась приравненной к совсем не родственным ей товарам, на этот раз — к дамским сумкам и детским прыгалкам.
Как бы устыдившись такого соседства, Наркомат сам пересмотрел свое поспешное решение и перевел звучащее хозяйство сначала в трест «Металлосбытширпотреб», где организовал отдел граммизделий, а через несколько месяцев создал новый главк — Главгрампластпром (Главное управление граммофонно-пластиночной промышленности). Это управление по непонятным причинам не прожило и года — уже в мае 1940-го оно становится отделом Главного управления легкого машиностроения.
Все эти лихорадочные скачки, не позволявшие очередной конторе даже заказать соответствующую случаю надпись на стекле, оказались симптоматичны — пластинка все более становилась для Наркомата обузой. В конце концов его основной задачей всегда оставалось общее машиностроение, а не культура. Не воскрешать же почивший Грампласттрест!
Но велик закон инерции! Несмотря на административный футбол, налаженное хозяйство продолжало действовать. Союзная фабрика звукозаписи (так стала называться бывшая ФЗЗ) исправно приглашала в студии исполнителей, заводы давали тиражи. В 1940 году НКОМ не без гордости сообщил: «Фактический выпуск граммофонных пластинок за период с 1934 года выразился в количестве 200 миллионов штук (более чем в два раза по сравнению с установленной постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 22.IX.1933 г. контрольной цифрой выпуска за 5 лет — 90 миллионов) и достиг только по двум пластиночным заводам Народного комиссариата общего машиностроения 80 миллионов грампластинок в год».

Май 12, 2007, 01:47:18
Ответ #51

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 *  *  *

80 миллионов! Цифра огромная, почти фантастическая. Самое удивительное, что и это количество не могло насытить рынок. Пластинками уже не торговали на золото и валюту — Торгсины прикрыли еще в 1935 году. Но ненасытный наш покупатель по-прежнему охотился за новинками, простаивал за ними часами в очередях, знал адреса маленьких магазинчиков и рыночных палаток, где можно было разжиться «нестандартной» продукцией. Последняя изготовлялась независимо от Главлегмаша, и репертуар ее отличался от того, что предлагался Домом звукозаписи: в конце 30-х годов в нашей стране не существовало монополии на запись, и так называемая местная промышленность в Москве, Ленинграде и других городах делала диски по своему усмотрению.
Первым проявил самостоятельность Ленинград. Так получилось, мы говорили об этом, что по решению правительства от 20 сентября 1932 года Музобъединение разделили надвое: Грампластрест (с одним «т») в Москве и Музтрест в Ленинграде. Оба существовали при Наркомате легкой промышленности РСФСР. Московское руководство активно рассылало директивы из центра. И когда год спустя прошла очередная реорганизация («Реорганизация — мать порядка» — основной лозунг становления наших пластинок), Грампластрест передали Наркомтяжпрому, а про ленинградский Музтрест забыли. Нет его в постановлении, будто и не существовал вовсе. И не ликвидировали, и никуда не передали.
Но контора продолжала работать — ведь не зря же она располагала и помещением, и штатом, и предприятиями. Так и оставался Музтрест неприкаянным, пока не попал под эгиду Наркомата местной промышленности России. Любители пластинок узнали о его существовании, когда в середине 30-х годов он наладил собственное производство дисков — открыл студию и небольшую фабрику, которую назвал именем родного города. Работал «Ленинград» преимущественно на скрапе. Рыночные палатки и магазинчики без ограничения принимали от населения старые диски, целые, заигранные, битые или наигранные с непопулярными записями и бойко обменивали их на новые, наиболее ходовые. Распространялись эти новые главным образом в пределах города.
В тех же пределах недолго функционировала и фабрика «ЗЭТ» («За электротехнику!»), обосновавшаяся при (не выговорить!) Ленметбытремпромсоюзе. Не знаю, как на фабрике обстояло с электротехникой, но пластинки она печатала дрянные — шипели и хрипели они почти так же, как во времена, когда эта самая электротехника до грамзаписи еще не дошла. Как и Музтрест, львиную долю «ЗЭТ» отдавал эстрадным исполнителям, прежде всего ленинградским.
Экспериментальная фабрика грампластинок, попавшая в конце концов под крыло Управления по делам искусств при Ленинградском областном исполкоме, освоила в те годы запись невиданной длины — до семи минут на стороне «гранда», то есть вдвое превышавшую общепринятую. Достигалось это благодаря большей плотности звуковых витков, уменьшению глубины канавок (предтеча долгоиграющего диска?!) и маленькой, чуть ли не с пятак этикетке. Называли такие пластинки дуплексами. Среди покупателей они вызвали сенсацию — вместо привычных двух произведений на дуплексе могло поместиться сразу четыре, по два с каждой стороны. Качество при этом, как говорится, оставляло желать лучшего, но свое название фабрика оправдывала. «Эксперименталка» или, как ее еще называли, «Заикинская фабрика», пользовалась среди ленинградцев особой популярностью.
Впрочем, начинала она с иного эксперимента. В 1936 году, едва отшумел Первый Московский международный кинофестиваль, в ленинградских магазинах появились пластинки с мелодиями из представленных в программе смотра фильмов — диснеевской мультяшки «Забавные пингвины» и игровой американской короткометражки «Кукарача». На этикетке значилось — «Ленкино». А по окружности мелким шрифтом шло пояснение — «Воспроизведено с кинопленки изобр. Абрамович, Товстолес и Заикиным». Тут же содержалось предупреждение: «Пластинка имеет хождение только в СССР».
«Ленкино», конечно, отношения к названным зарубежным фильмам не имело никакого. Киностудия предоставила изобретателям — технологу Лидии Абрамович, инженеру и звукооператору Валентину Товстолесу и инженеру Владимиру Заикину, впоследствии директору Экспериментальной фабрики пластинок, право пользования аппаратом «Шоринофон» — в те годы чрезвычайной редкостью, гордостью «Ленкино». С его помощью не только ленинградские, но и белорусские фильмы учились говорить и петь. Дружная тройка изобретателей, едва появлялось «окно» в почти непрерывной работе детища А.Ф. Шорина, подключала свои приборы и начинала перепись оптических фонограмм на воск.
Пластинки с фотоэтикетками кадров из знакомых или еще незнакомых зрителю фильмов давали возможность услышать песни и мелодии в том виде, в каком они звучали с экрана. Это обеспечивало заикинской продукции успех: любители грамзаписи рассматривали киновариант песни как подлинник, все остальные — как подделку! Кроме того, метод переписи с пленки имел еще одно неоспоримое преимущество — он позволял выпускать диск к премьере фильма, в крайнем случае непосредственно последнее. И тут пластинки с надписью «Ленкино» опережали все фабрики страны. Именно на них впервые появились танцевальные пьесы и песни И. Дунаевского из фильмов «Веселые ребята», «Путь корабля», «Три товарища», «Дети капитана Гранта», танго Л. Половинкина «Парагвай» из кинопамфлета «Марионетки», мелодии Н. Бродского из кинокомедий с участием Франчески Гааль и др.
В конце 30-х годов ленинградцы с удивлением рассматривали еще одну новинку. На этот раз поражал внимание ее внешний вид: прозрачные, чуть гнущиеся, легкие, зеленые, оранжевые, красные, желтые, синие пластинки. И главное — небьющиеся. Во всяком случае, так уверяла реклама. Она же окрестила ленинградскую новинку романтически — «Говорящий целлофан». Более прозаическая московская реклама на конвертах, появившихся чуть раньше ленинградских, объявляла, что в руках потребителя «небьющиеся пластинки из ацетил целлюлозы». Осатаневшая пионерка, изображенная на тех же конвертах, что есть мочи бросала всегда считавшийся хрупким граммофонный диск на пол, и — о чудо! — у ног ее покоились пластинки одна целее другой. Стоящий рядом патефон, раскрыв пасть, только и ждал, чтобы заняться своим прямым делом.
В Ленинграде «Говорящий целлофан» выпускала фабрика «Авангард», расположенная на станции Дудергоф Балтийской железной дороги. Курировал фабрику Учебно-промышленный комбинат Леноблкужда (что означает последнее, установить не удалось). В Москве дисками из ацетилцеллюлозы занялись сразу два предприятия — Ваковская фабрика граммофонных пластинок Наркомата местной промышленности и Экспериментальная фабрика грампластинок Ростокинского райпромтреста (районного промышленного треста), находившегося неподалеку от только что открывшейся Всесоюзной сельскохозяйственной выставки — возле павильонов которой он и торговал своими звуковыми изделиями.
Впрочем, продавцам рассчитывать только на необычный вид и рекламируемую выносливость дисков не приходилось. Реализации прозрачных новинок способствовал Дом звукозаписи. В своих студиях и цехах он изготовил матрицы с самыми популярными исполнителями Л. Утесовым, Л. Руслановой, В. Козиным, джазами А. Варламова и А. Цфасмана, причем просил последних записывать преимущественно новый репертуар. Специально на диски из ацетилцеллюлозы «перекатали» с десяток моднейших танцев, выпущенных на пластинках зарубежными фирмами.
Увы, у новинок оказалось множество недостатков: они не бились, но трескались, выгибались, пре¬вращались в тарелку, на которой не могла удержаться ни одна мембрана; от согревания они сворачивались в трубку, да так, что не разогнуть. Рекламируемая бесшумность, к сожалению, после не¬скольких проигрываний превращалась в сплошное шипение, а прозрачная гладкость при малейшем нарушении технологии покрывалась омерзительными волдырями. Каким образом удалось коллекционерам сохранить до наших дней редкие образцы этих непрочных изделий, можно только гадать.
В сентябре 1939 года в Москве появились пластинки еще одной «фирмы». На первых ее выпусках значилось: «Грампроизводство ВРК. Союзрадио». И только на зеркале матрицы можно было рассмотреть крохотные буквы «ФЗЗ». ФЗЗ? Но ведь она подчинялась другому патрону — Грампласттресту. На цветных этикетках, украшенных маркой с изображением шуховской башни, построенной на Шаболовском поле еще в 1922 году инженером Владимиром Григорьевичем Шуховым в качестве гигантской радиоантенны, надпись «Фабрика звукозаписи» бросалась каждому в глаза, но откуда она взялась, мало кто знал.
А разгадка была простая. Тезка грампласттрестовской, другая, радийная ФЗЗ существовала с начала 30-х годов и занималась своим внутренним делом — обеспечивала вещание радиофильмами. Однако о ее существовании знали разве что специалисты. С открытием в 1939 году собственного грампроизводства Всесоюзного радиокомитета ФЗЗ приобрела популярность. Разумеется, конкурировать с Союзной фабрикой звукозаписи она не могла — масштабы не те.
Преимущество новой фирмы — оперативность и мобильность. Пластинки, предназначенные для рынка, содержали в основном эстраду. Желание первой выпустить новинку, опередив ДЗЗ, у фабрики было явным. Она записывала зачастую те же шлягеры, что и главная студия страны, но в своих вариантах, мало чем отличающихся от тех, что делали на Малой Никитской. Производственный же цикл ФЗЗ сумела сократить максимально — все находилось под боком, и пластинки с шуховской башней поступали в продажу в тот же день, когда выходили из-под пресса.
Впрочем, конкурентная борьба при неравных возможностях закончилась неожиданно — грянула война.

Июль 12, 2007, 23:57:08
Ответ #52

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 ВООРУЖЕНИЕ ОСОБОГО РОДА


Этот день описан неоднократно. 22 июня 1941 года, воскресенье. Люди отдыхали. В Москве театры, что не успели уехать на гастроли, давали утренники. Кинотеатры крутили «Мою любовь», и Лидия Смирнова, страдая на фоне джаза, пела «Если все не так, если все иначе». В Парке Горького толпы собирались на народное гулянье — крутились карусели, и сотрясалась от здоровой энергии комната смеха, в «Эрмитаже» шла новая программа с участием поющей танцовщицы или танцующей певицы (жанр для нас в ту пору невиданный), артистки из недавно ставшей советской Литвы — Ганки Ордонувны, а также начинающих сатириков А. Шурова и А. Трудлера.
В 12 часов заговорило радио. Оно вот уже несколько часов подряд крутило пластинки — сначала вальс за вальсом, потом марш за маршем. На эту странность внимания не обратили — пластинки по радио привыкли слушать, а марши давно стали любимым ритмом эфира и жизни. В полдень все разъяснилось...
Никто не успел дать указание, но администраторы, остановив сеанс в «Ударнике», или выйдя после первого акта «Синей птицы» на просцениум, или переждав аплодисменты требовавшей «биса» публики на «Роз-Мари» в Зеркальном театре, говорили одно слово — «Война». И залы пустели на глазах.
На улицах люди, сгрудившись вокруг столбов с радийными колокольчиками, ловили грозные слова о фашистской Германии, которая сломала веру в нее и нарушила все договоры — и о ненападении, и о дружбе. А когда снова стали крутить пластинки с маршами, то звучали они тревожно и даже зловеще.
Мудрый С.М. Эйзенштейн написал в газете «Кино»: «В субботу был проливной дождь. В воскресенье — солнце.
Сколько раз бывало так.
Но в субботу был мир. А в это воскресенье — война.
И так же просто, как переход от непогоды к солнцу, произошел этот сдвиг от мирного существования — в разгар войны. Это — поворотный момент мировой истории: начало конца фашизма».
В понедельник повсюду шли митинги. Кинофикация срочно выпустила сохранившиеся копии антифашистских фильмов, снятых с экрана летом 1939-го: «Болотные солдаты», «Профессор Мамлок», «Семья Оппенгейм», а также еще недавно «неактуально» звучавшего «Александра Невского». «Мосфильм», не останавливая съемок кинооперетты «Свинарка и пастух», объявил о выпуске на экраны в рекордно короткие сроки «Боевого киносборника» — «Победа будет за нами!». Листовки с этими словами и плакаты уже появились на улицах Москвы. На одном из них кукрыниксовский красноармеец, грозно сведя брови, вонзал штык прямо в лоб обезумевшему Гитлеру, который еще не выпустил из рук легкомысленную, с кокетливой улыбкой маску — два дня назад ее принимали за подлинное лицо фашизма.
Георгий Николаевич Дудкевич, придя с митинга в студию, продолжал по инерции запланированную прежде работу: переписал с английских пластинок вальсы Вальдтейфеля в исполнении оркестра Марека Вебера, давно эмигрировавшего из фашистской Германии, с итальянских — танго «Ковбой» на музыку знаменитого певца Тито Скипа в авторской интерпретации, арию из «Марты» Фридриха Флотова, спетую Бениамино Джильи, с успехом снимавшегося на немецкой студии «УФА», — один из фильмов с его участием «Не забывай меня», хотя и рекламировался в Москве в начале июня, но так и не успел выйти на экраны.
На этом «довоенные» записи остановились. На всякий случай с «любимцами Гитлера» (кто-то поспешил упомянутых певцов назвать именно так), да и с вальсами Вальдтейфеля (он немец?) решили подождать. Как и с Вагнером в Большом театре.
«Нужны новые песни. Их ждет наш народ!» — звучало на митингах. К этому призывало и обращение Комитета по делам искусств. «Великая ответственность лежит на создателях песен — поэтах и композиторах», — писали газеты.
Призывы оказались не нужны. Поэты и композиторы через два дня после начала войны собрались в Доме звукозаписи. Собрались не на митинг — работать. Задание было ясным: без промедления требовались стихи, зовущие к победе. А затем такие же песни.
В. Лебедев-Кумач, С. Алымов, В. Дыховичный, А. Сурков, П. Герман, Н. Асеев, А. Пришелец, В. Винников сели за столы, устроились на диванах в холле, на подоконниках и лестничных ступеньках. А. Александров, А. Новиков, С. Кац, В. Мурадели,
A. Цфасман, О. Чишко, Л. Бакалов, Д. Кабалевский ждали очереди у пяти инструментов ДЗЗ (трех роялей и двух пианино), где-то притулившись, заполняли листы нотной бумаги,  тихо напевая и правя написанное. На дежурство заступили и певцы вокальной группы радиокомитета: Г. Виноградов,
B.  Захаров, Г. Абрамов, С. Хромченко, П. Киричек — считалось, что для боевых песен нужны только мужские голоса. И все подолгу не расходились по домам — никому в эти часы не хотелось оставаться без друзей.
Из своего кабинета на втором этаже ни на минуту не отлучался цензор — уполномоченный Главреперткома, перешедшего с 1939 года в ведение НКВД. Цензору-то первому и ложились на стол новоявленные тексты. Без его визы ни одно слово не попадало ни на пластинки, ни в эфир — это знали все.
Уже вечером 24 июня по радио прозвучали новые песни о войне, о скорой победе, о великом вожде, который ведет «на врага, за Родину, вперед». А на следующий день закружились восковые блины, и на них легли первые военные грамзаписи — «Бейте с неба самолеты» А. Александрова — С. Алымана, «Самовары-самопалы» А. Новикова — С. Алымова, спетые группой певцов александровского ан¬самбля. В тот же вечер эти певцы начали разучивать новую песню своего руководителя.
О ней, ставшей знамением времени, следует сказать особо.
Стихи «Священной войны», написанные В. Лебедевым-Кумачом, появились в «Известиях» утром 24 июня. Они были напечатаны на первой полосе под огромным портретом Сталина, который в ту пору, как известно, скрывался в растерянности на своей «ближней даче». Александр Васильевич Александров, прочитав стихи, не выпускал их из рук, пока к вечеру того же дня не родилась мелодия — сразу, целиком, с начала и до конца.
26 июня группа певцов его ансамбля (весь коллектив собрать не удалось — еще шли «отпускные» дни, а добраться до Москвы после 22-го стало не так просто) впервые запела «Вставай, страна огромная» на площади Белорусского вокзала. Песню приняли с таким вниманием, ее так напряженно слушали, что певцы, не уходя с площади, пели ее раз за разом для все новых бойцов перед их посадкой в эшелоны.
И уже в следующее свое посещение ДЗЗ, 28 июня, Александровский ансамбль впервые спел «Священную войну» для граммофонного диска. В самые сжатые сроки оригинал прошел всю техническую цепочку, и уже 4 июля два прессовочных станка выдали пробные пластинки. Начиная со следующего утра, ежедневно, в течение всех военных лет песня «Священная война» открывала передачи Всесоюзного радио. Коробка с заигранными и новыми пластинками с нею долго, как реликвия, сохранялась в радийной граммотеке.
В первые дни войны в студиях «А» и «Б» Дома звукозаписи пел Профсоюзный ансамбль песни и пляски под художественным руководством А. Новикова. Он исполнил песни В. Мурадели — С. Алымова «Мы фашистов разобьем», Б. Шехтера — Н. Асеева «Победа будет за нами», О. Чишко — В. Лебедева-Кумача «Запевай-ка!», Ф. Сабо — Г. Ромма «Трубите атаку, горнисты». С Ансамблем песни и пляски Московского военного округа под управлением В. Побединского лауреат Всесоюзного конкурса вокалистов Б. Дейнека записал для пластинок песни Л. Бакалова — В. Замятина «Армия, вперед!» и «Будет Гитлеру конец» Р. Глиэра, а Г. Виноградов — «Рябину» Ю. Богословского — А. Пришельца, П. Киричек — «Взвился в небо сокол» Л. Шульгина — М. Долинова. Перед микрофонами грампроизводства играли оркестры под управлением А. Орлова, М. Сахарова, С. Чернецкого, джаз А. Цфасмана и другие.
Разумеется, не всем песням, написанным в первые военные недели, была уготована судьба «Священной войны». На многих новинках лежала давняя, проявившаяся еще в конце тридцатых годов печать «шапкозакидательства». Звучавшая с пластинок, с экрана и по радио оптимистическая «Если завтра война» не стала лучше и с новым текстом. А когда вспоминаешь строки другой песни
В бой за Родину, в бой за Сталина! Строевая часть нам дорога. Кони сытые бьют копытами. Встретим мы по-сталински врага! —
песни, которую сочинили уже после начала фашистского нашествия, невольно задумаешься, а не в такой ли готовности к боям, где массированным атакам немецких танков противостояли наши конные полки, лежат причины горьких месяцев начала войны.
Но мы говорим о пластинках, и сейчас придется — вовсе не сюжета ради — прервать последовательный рассказ и сделать необходимое отступление.
Те, кто прежде интересовался историей советской грамзаписи, наверное, заметили: как только речь заходит о военных дисках 1941 — 1943 годов, в ход пускается ничем не объяснимая информационная условность. Особенно в хронологии. Появляются бесчисленные «в это время», «в разгар сражений», «в суровые годы». И никаких точных дат — одна приблизительность.
Разве нельзя быть более определенным? Откуда эти ссылки на воспоминания, которые, как известно, могут и подвести? Ведь в знаменитых синих журналах, помнится, указаны не только дни записей, но и время, когда исполнитель вошел в студию и когда ее покинул. Не так ли?!
Все верно. С конца 20-х годов в истории нашего граммофона установился железный порядок. Скажем, предложили работники грамдиска Изабелле Юрьевой записать несколько романсов. Певица в восторге, она давно ждала таких слов и, сгорая от нетерпения, естественно, интересуется, когда можно прийти в кабинет напевов, нельзя ли взять с собой не только пианиста, но и двух гитаристов — «они так играют, что только украсят пластинку!».
—   Можно и гитаристов, можно и пианиста, все можно, — отвечают ей. — Но сначала отнесите заявление в Главлит с перечнем всех произведений, что желаете увидеть на диске.
—   Да зачем же? — возражает певица. — Я ведь с эстрады пою только залитованное. Я человек дисциплинированный и никогда не выйду на публику с нелегальщиной!
— Ну и что же? При чем здесь это? — удивляется граммофонный редактор. — На концертах вы . поете для сотни-другой, а из патефона вас будут слушать миллионы! Чтоб спеть романс с эстрады, вам могут дать литер «Б» сроком на год, а наша продукция — на века! Почувствовали разницу? И не забудьте в Главлит и тексты представить — музыку они редко слушают, а тексты читают очень внимательно. И если понравятся, то разрешат и каждому романсу номер дадут — ну, там ГРК-245 дробь 29. Что означает: Главрепертком, разрешение 245 за 1929 год. Впрочем, иногда и без дроби обходится, это как им захочется.
Такая бюрократически-страховочная система существовала до середины 50-х годов. Единственным облегчением для исполнителей стало право, которое в конце четвертого десятилетия получил Дом звукозаписи, — редактор сам мог обратиться в Главрепертком, который, сверив просьбу с планом, утвержденным художественным советом, милостиво выдавал свое номерное благословение.
В канцелярском реестре учета и отчетности реперткомовские квиточки на розовой линючей бумаге были только первым этапом. Получив их, редактор выписывал наряд, который направлялся в цех записи. Там его вносили в знакомый нам журнал, где появлялись технические пометки, делавшиеся уже тогда, когда исполнитель наконец вставал к микрофону.
После этого у напетого диска появлялся порядковый номер, что наносился на зеркало (небольшое расстояние между записью и будущей этикеткой), рядом ставился тот самый пронумерованный индекс разрешительного удостоверения, начала всех начал, и документация бережно укладывалась в шкафы: наряды вместе с квитками аккуратно подшивались в папки, журналы по мере заполнения один за другим в строгом порядке выстраивались на полках, доступ к которым имел весьма ограниченный круг лиц.
Есть основания полагать, что, собирая и храня все это, редактура не думала об истории. Для нее важно было одно — всегда иметь под рукой, так сказать, оправдательные документы. И хотя в случае «грозы» вопрос: «А вы-то сами где были?» всё равно становился неизбежным, сознание, что в шкафах собраны решения вышестоящих органов на всякий случай граммофонной жизни, вносило в душу успокоение. Но, как только одна «фирма» сменяла другую, вся учетная канцелярия вместе с журналами записей отправлялась на свалку — считалось, что она больше не нужна. Так уже в 60-е годы поступила и Всесоюзная студия грамзаписи, сдав в утиль все папки с нарядами и реперткомовскими разрешениями за двадцать с лишним лет. Для их хранения не нашлось места, да и смысла в этом уже не видели.
К счастью, сия участь до поры до времени не коснулась тех самых журналов в синих коленкоровых переплетах — они остались главными хранителями всей истории пластинки, начиная с Грампласттреста. И беречь бы их как зеницу ока.
Так отчего же тогда та самая приблизительность в датировке записей, начатых в июне 1941 года?
Бывает, конечно, всякое. История не обходится и без анекдотов, грустных в том числе.
Выдворенная из родного здания Студия грамзаписи переезжала в наспех отремонтированные англиканскую кирху и пасторский домик на улице Станкевича. Упаковывалась аппаратура, демонтировался станок «Ортофон», укладывались в короба приборы. Инженеры и техники в хлопотах валились с ног. Одному из редакторов — женщине энергичной, увлеченной общественной деятельностью — дирекция поручила переправить по новому адресу все исторические журналы — и старые, до краев заполненные, и новые, только начатые, и те, чьим девственно-чистым страницам еще предстояло стать историей: о прекращении обычных записей в ту пору никто не помышлял.
Подсобный рабочий увязывал журналы в пачки примерно по десять штук в каждой и перетаскивал поближе к лестничной площадке. Здесь, сваленные в кучу, они пролежали несколько дней, дожидаясь своей очереди. И вот в грузовике, забравшем измерительные приборы, осталось свободное место.
— Грузите журналы! — раздалась команда. В кузов полетели пачки. Где в это время находилась энергичная общественница, по чьей вине одну пачку то ли не забросили в грузовик, то ли оставили на лестнице, установить не удалось. Так или иначе, восемь журналов с записями с 1940-го по 1945 год исчезли. На беду, пропажу обнаружили не сразу, а когда спохватились, в комнатах ДЗЗ, где находилась студия, сидели уже другие хозяева. Они, конечно, ничего не видели, не слышали, не знали.
Что делать? Чем заполнить брешь в несколько тысяч номеров? Ведь каталогов в военные годы не издавали — не до того было. Кто-то сообразил: воспользуемся нарядами, что выписывал редактор перед каждой записью. Большинство номеров удалось восстановить. Исключение составили несколько сотен тех «маленьких», начатых в конце 1942-го, — их в нарядах не обнаружили.
Готовя в свое время реставрационную программу песен, напетых Клавдией Шульженко и Леонидом Утесовым, я выписал в свои рабочие блокноты номера всех их дисков и даты, когда эти диски записывались, в том числе и военных лет. Мог ли я предположить, что несколько блокнотных листочков в скором времени окажутся хранителями сведений, опираясь на которые можно приблизительно установить и даты рождения их соседей. Так, Шульженко спела «Синий платочек» 13 января 1943 года. Утесов записал «Барона фон дер Пшика» 13 марта, а двухстороннего «Одессита Мишку» — 25 числа того же месяца. Коллекционеры смогут легко сориентироваться в датировке близлежащих номеров и избежать абсурдных домыслов, которых, к сожалению, еще немало среди «любителей» истории пластинки.
Впоследствии матрицы с трехзначными номерами постепенно снимали с производства, многие из них из-за высоких тиражей пришли в полную негодность. Из зарегистрированных в амбарной книге более 400 пластинок в каталог 1957 года вошло лишь 20! Когда они писались, сегодня ответить на этот не столь уж сложный вопрос можно, считалось, только приблизительно.
Постойте! Но велись же еще и паспорта записей! Их вкладывали вместе с оригиналом в каждый, оклеенный внутри войлоком конверт, и паспорт этот сопровождал оригинал (первый, изначальный), подобно тому милицейскому документу, что выдается каждому гражданину, уничтожали паспорт только с гибелью записи. Да что паспорт! Я же сам видел и картотеку, где скрупулезно отмечалось «движение» оригинала от первого ко второму, третьему, делались пометки, когда матрица пошла на завод, когда ее репертком рекомендовал снять с производства. Там-то уж точно все данные должны сохраниться.
Звоню на Московский опытный завод, где картотека когда-то хранилась. Это точно, я же сам смотрел ее, когда мы только начали составлять первые альбомы танцевальной музыки 30-х годов в исполнении джазов А. Цфасмана, А. Варламова, Я. Скоморовского. Отлично помню, стояли в отдельных ящиках листочки на каждый оригинал и, кажется, с датой записи, днем изготовления копии и т.д. Где она сегодня, эта картотека? Ее хранила Вера Ивановна Глебова, заведующая складом оригиналов.
— Все оригиналы обычных пластинок, имевшиеся у нас, переданы в Центральный архив. Акты сдачи у нас хранятся, — ответили по телефону с МОЗГа (Московского завода «Грамзапись»), — и картотеку мы отдали туда же!
На всякий случай (для проверки и выяснения деталей — русский человек разве верит сразу на слово?) еду на завод. Вера Ивановна уже на пенсии, но ящики, в которых теснились карточки, пусты. Да и на полках, где когда-то в теплых конвертах стояли «первоосновы» обычных пластинок, красуются, прижавшись друг к другу, металлические диски современных пластинок.
В Центральном государственном архиве звукозаписей, укрывшемся в стороне от шумных столичных дорог, в старинном особняке на Коровьем Валу — знаменитом Лефортовском дворце с его многочисленными пристройками, на помощь приходит заведующий отделом хранения Николай Николаевич Курносов, человек молодой, беспредельно влюбленный в пластинку. С ним идем в холодный, неотапливаемый бокс, запертый огромным ржавым замком времен Лефорта. Здесь-то и свалили не очень оказавшиеся нужными пачки тех самых карточек — наследство Грампласттреста и его потомков. Перевязанные крест-накрест взлохматившимися бечевками, они покоились на полках в «лирическом» беспорядке: тридцать пятый год лежал рядом с сорок седьмым, пятидесятый устроился на сорок пятом. Ранняя весна — зуб на зуб не попадает, но пачку с карточками 1941 года обнаружить удается. Кое-что на них значится, но даты производства именно тех записей, которые разыскиваю, как назло, отсутствуют.
— Коля, — спрашиваю я (это последняя надежда!), — а паспорта оригиналов у вас хранятся?
— Иногда, в каких-то конвертах паспорта встречаются, — отвечает Курносов. — Мы их обычно не трогаем и специального учета на них не заводили. Давайте поглядим, а вдруг там есть те, что вам нужны!
Оказалось — есть! Не все, но большинство так долго разыскиваемых паспортов в этих многоярусных залах сохранилось! И с какими деталями! С указанием, когда восковарка изготовила блин, кто этим занимался и какого качества он получился; когда на него легла запись и кто в это время за блином следил; когда блин пришел в гальванику и там изготовили первый оригинал, а затем и копию, которая пошла на Апрелевку, и когда именно это случилось. В паспортах хранились такие сведения, существование которых трудно даже предположить.
Это была победа. Без нее наш последующий рассказ остался бы на уровне «очевидно, «в это время», «около», «приблизительно тогда же» и тому подобном.

Июль 18, 2007, 23:16:07
Ответ #53

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 *  *  *

Так уж случилось, что Александровский ансамбль пригласили в студию ДЗЗ 18 июня 1941 года. День исторический — именно тогда появилось знаменитое сообщение ТАСС, что слухи о готовящемся нападении фашистской Германии на СССР являются злонамеренными измышлениями буржуазной пропаганды, что советская сторона свято блюдет Договор о дружбе и взаимопомощи с Германией, денно и нощно выполняя его: через германскую границу в июне шли поезда, груженные нашими нефтью, цветными металлами, пшеничным зерном.
Может быть, александровцы записывались, не успев познакомиться с этой информацией, может быть, действительно поверили злокозненным слухам, но репертуар их мирным никак не назовешь. На пластинки легли две боевые песни «Как вернее бить врагов» С. Чернецкого — В. Лебедева-Кумача и «Шире шаг» П. Акуленко — С. Алымова. Против кого хор предлагал направить штыки и двинуться, не смиряя строя, можно было только догадываться. В тот же день александровцы записали и два старинных, ставших народными произведения — «Песню ямщика» и «Тройку».
В следующий раз Ансамбль Александрова появился в ДЗЗ 25 июня, но это было уже другое время. Военное. И о первых его днях мы рассказали.
Не будем упрекать тех, чьи песни, появившиеся тогда, прожили век мотылька. Быстро забылись сочинения плакатные, в которых, кроме лозунгов, не было ничего — ни судьбы человеческой, ни подлинного волнения. Оказались обреченными и «ура-победные» песни, где сражения подавались по некоторым довоенным стандартам — в виде непрерывно-наступательного марша, ведущего прямехонько к близкой победе. (Песенники в этом заблуждении были не одиноки. «В 1941 году советский народ и доблестная Красная Армия сотрут с лица земли смрадную коричневую чуму!» — прогнозировала в июне одна из массовых газет.) Не назовем создателей этих песен конъюнктурщиками. Беда их, что они не смогли освободиться (даже такое бедствие, как война, не подвигнуло их на это) от вериг казенного оптимизма, которые в конце 30-х годов легли тяжким грузом на многие советские песни, усиленно пропагандировавшиеся пластинкой. Беда их, что они не нашли в себе сил вырваться из привычных, общепринятых стандартов. Беда, но не вина. Они сделали свое дело честно, каждый по способностям, таланту и в меру своей души.
Матрицы с новыми военными песнями (их насчитывалось уже несколько десятков) и теми произведениями, что обрели после 22 июня особое звучание, например хор «Вставайте, люди русские» Прокофьева из еще недавно запрещенного «Александра Невского» — запись эту впервые сделали только в дни войны) посылались на Апрелевку, едва выходили из гальванованн. Первые коробки тиража грузились на заводе в полуторки Политуправления армии. У подъездов школ и институтов, на заводских дворах, в домах культуры — всюду, где работали призывные пункты, где провожали мобилизованных на фронт, звучали новые диски, разнося через рупоры призывные слова: «Наглый враг быть должен уничтожен! На врага, за Родину, вперед!»
В магазины новинки почти не поступали: сократились тиражи, да и не до торговли было в это первое военное лето. Ногинский завод грампластинок едва ли не 23 июня перешел в ведомство, ведающее вооружением, в кратчайшие сроки демонтировал мирное пластиночное оборудование и приступил к выпуску продукции прямо противоположного назначения. Начала выпускать мины и шрапнель Апрелевка, хотя прессовка пластинок здесь сохранилась. Министерство минометного вооружения, курировавшее завод, приняло решение сочетать выпуск артиллерийских снарядов с производством звуковых дисков. И само такое сочетание невольно приравнивало пластинку к боевому снаряжению.
День ото дня положение столицы ухудшалось. Уже в августе в сводках Информбюро появилось сообщение: «Бои ведутся на подступах к Москве». Как жили в это время москвичи? Иная деталь говорит больше многих общих фраз. Маленькая газетная информация того времени: «В восемь вечера движение поездов в московском метро прекращается. Через полчаса в его подземных станциях и тоннелях появляются женщины с детьми, пришедшие сюда укрыться от ночных налетов фашистских хищников». 11 августа на станции «Площадь Свердлова» состоялся первый подземный киносеанс — показывали фильм «Чапаев с нами», хронику. «Можно устраивать сеансы не только на станциях, но и в тоннелях», — советует газета. В метро выступали певцы, композиторы, чтецы, звучали концерты новых грамзаписей.
Приказ об эвакуации пришел в ДЗЗ раньше — во второй половине июля. Приказ совершенно секретный. Знали о нем поначалу несколько руководящих лиц и председатель Всесоюзного радиокомитета, который получил «для временного пользования» звукозаписывающую технику в виде трех грамстанков вместе с аппаратными, откуда уже шли передачи. Смысл же приказа сводился к следующему: ввиду продвижения немцев по стране организовать в Куйбышеве студию, откуда в случае необходимости начать вести радиопередачи, начинающиеся словами «Говорит Москва» (столицу решили удерживать до последнего). Для подготовки филиала московского вещания сотрудникам ВРК и нескольким специалистам грамзаписи предлагалось немедленно выехать в город на Волге.
Стало ясно, что с новыми оригиналами для массового тиража пластинок придется повременить, да и не до них уже было. Волею судьбы последней перед длительным перерывом оказалась песня в исполнении Владимира Захарова и джаза Всесоюзного радиокомитета «Победа — наш клич боевой!» (музыка А. Цфасмана, слова Р. Брансбурга). Ее записали 21 июля и через два дня успели второй оригинал послать в Апрелевку. Лозунг этого диска прозвучал в Москве, когда эвакуация перестала быть секретом и шла полным ходом.
3 сентября радисты и мастера пластинок отправились из речного порта в Куйбышев. Они долго плыли с аппаратурой по Волге, но успели довольно быстро наладить в Куйбышеве свою технику, и из волжского города скоро зазвучало традиционное: «Говорит Москва!» в параллель со столицей. С Волги же на весь мир давались записи, сделанные на восковых блинах, с призывами выдающихся общественных деятелей и художников обезглавить фашистскую гидру. Оттуда же воспроизводились и контрпропагандистские выступления — обращения к немцам по-немецки: «Опомнитесь! Поднимайтесь против гитлеризма!»
Оставшиеся в Москве специалисты грампластинок занимались приблизительно тем же. В студии «А» писались блины, и тоже только для эфира. Лишь иногда, в нарушение предписания, записывали и новую песню: то на пяти восках сразу (это хватало почти на 20 воспроизведений!), а то — совсем уж редко — для изготовления оригинала и пластинки. Гальваника-то оставалась рядом, вот и делали в случае острой необходимости диск своими силами — здесь же, в ДЗЗ, как когда-то (каких-то всего полгода назад!) печатали пробные оттиски для худсовета и начальства. Сегодня они предназначались для вещания. Да и послать матрицу было некуда: Апрелевка стала недоступной.
В октябре старейший в стране завод пластинок напечатал свой последний диск: бомбардировка вывела из строя подстанцию и водокачку. Можно было бы заняться ремонтом, но тут — с огромным запозданием! — пришел и сюда приказ о спешном демонтаже всего пластиночного оборудования. Товарняк, загнанный на подъездные пути, уже готов был отправиться в дорогу. Предстоял дальний путь в городок Белово Кемеровской области.
В ДЗЗ в это же время упаковали альбомы записей и несколько звукозаписывающих станков с усилителями и микрофонами для перебазировки на восток — точное место расположения будущей студии не определили: то ли Новосибирск, то ли Кемерово.
С 17 октября согласно приказу «временно прекратилась работа» и на Фабрике звукозаписи Всесоюзного радиокомитета. Ее вместе с остатками штата в десять освобожденных от мобилизации сотрудников направили в Свердловск.
Эвакуация Апрелевки проходила под разрывами немецких бомб. Районный центр Наро-Фоминск пал, фашистские самолеты беспрепятственно бомбили и завод, и эшелоны. К декабрю в цехах осталась группа кадровых рабочих в 15 человек и 10 вохровцев.
Удивительно, но почти опустевший завод с остановленным производством продолжал жить. И даже соблюдать раз и навсегда установленный порядок. Так, в декабре 1941 года главный бухгалтер Гинзбург составил традиционный годовой отчет, правда, отличающийся на этот раз необычайной краткостью. Да и статьи, которые содержал он, были невиданными прежде: расходы на усиленную охрану, организацию ее питания, на светомаскировку и защитную краску зданий (считалось, что она вводит в заблуждение вражеские бомбардировщики), на рытье оборонительных траншей и сооружение бомбоубежища.
Эвакуированные станки вместе с несколькими десятками рабочих, главным образом женщин, тряслись в эшелонах на долгих перегонах, сутками стояли на разъездах, пропуская составы с красноармейцами и военной техникой, двигающимися на Запад. К концу ноября, через месяц после отправки, последние ящики с матрицами, прессами, сырьем прибыли наконец на станцию Белово. Их выгружали под открытым небом, складывая штабелями вдоль полотна, и густой снег быстро укутал запакованный завод. Казалось, надолго.
Но уже 28 ноября получивший новое обиталище в Пензе последний хозяин Апрелевки Наркомат общего машиностроения издает приказ: «Организовать на базе оборудования Коломенского граммофонного завода и Апрелевского завода грампластинок на площадях ремесленного училища станции Белово Томской железной дороги грампластиночный завод, присвоив ему название «Беловский грампластиночный завод Народного комиссариата общего машиностроения».
Строительство предполагалось вести быстро, по законам военного времени — через полгода все прибывшее оборудование смонтировать, а 1 июля 1942-го выдать первые диски.
«Стране нужны пластинки, как пушки и снаряды!» — прозвучал призыв на митинге, состоявшемся на станционном перроне. С призывом никто не спорил. Никто не сомневался, что это не пустые слова, но как осуществить их, если нет ни электроэнергии, ни водопровода, ни — главное — рабочих рук. «Строить будем днем и ночью, сделаем все, чтобы выполнить решение партии и правительства!» — заверяло бывших апрелевцев руководство будущего Беловского завода.
А между тем события развивались так, что вскоре сложилась довольно странная ситуация.
Наступление Красной Армии, предпринятое в конце 1941 года, отбросило немцев от Москвы. 26 декабря был освобожден Наро-Фоминск. Угроза, нависшая над Апрелевкой — оказаться на оккупированной территории, — отпала, и 15 апреля 1942 года 25 заводчан, не уехавших в эвакуацию, тоже получили приказ: «В корпусах бывшего Апрелевского завода имени 1905 года приступить к организации завода Народного комиссариата минометного вооружения». Нарком П. Паршин предписывал в кратчайшие сроки восстановить в Апрелевке производство пластинок.
В радостном предчувствии скорой встречи с земляками, которые привезут в родные стены и станки, и сырье, рабочие приступили к ремонту цехов, восстановлению зданий, наладке вывороченных в эвакуационной спешке коммуникаций. В дотации минометный Наркомат отказал, в заводской кассе — ничего, кроме никому не нужных облигаций довоенного займа третьей пятилетки да лотерейных билетов, тиражи по которым давно прошли. Тогда-то и пришлось запустить пилораму, чтобы напилить дров для районных заказчиков, и мельничное хозяйство, которое на этот раз перемололо не пластиночную массу, а зерно для Апрелевского сельпо. Худо-бедно это дало прибыль в 208 тысяч.
Но от завода ждали пластинок, а он считал дни до возвращения эшелонов из Белова. Вскоре вместо вагонов пришло сообщение из Кемерова. Расположившийся там Наркомат электропромышленности, которому уже успели передать непостроенный Беловский грампластиночный завод, ничего возвращать не собирался — ни станков, ни сырья, ни матриц, ничего из того, что принадлежит ему на основании высокого решения...
И тут уже без вмешательства того, кто решал, не обошлось. Чтобы как можно быстрее возобновить выпуск пластинок, Совнарком СССР передал Апрелевке из подмосковного Ногинска 12 двухместных прессов и прочее бездействующее оборудование Ногинского завода, уже никогда более не обращавшегося к граммофонным дискам, а строительство в Белово постановил прекратить. Разочарованному НКЭП пришлось подчиниться, но в 1942 году в Апрелевку так ни одного станка и не было отправлено. А то, что в конце концов позже вернулось, составило не более пяти процентов вывезенного в 1941 году! Остальное исчезло безвозвратно, в том числе и новейшее, выпущенное перед самой войной оборудование. Нерадивые хозяева, как сообщает документ, разбазаривали его налево и направо, оставляли без присмотра и «теряли», привели в негодность из-за безобразных условий хранения.
Из жалких крох, оставшихся от Ногинского гиганта, механики, сутками не выходя из цеха, наладили к октябрю шесть прессов.
Дело стало за этикетками. На складе обнаружили—о радость! — пачки заготовочных листов с «1905 годом» и «НКОМом» (Наркоматом общего машиностроения) — отпечатанных литографским способом, отличных, глянцевых, еще довоенного качества! К счастью, руководители Наркомата минометного вооружения за славой не гнались и против старых этикеток не возражали. Руководителей заботило только одно — побыстрее пустить производство и выполнить ответственейший заказ Главного политического управления Красной Армии.
Но глянцевых заготовочных листов оказалось с гулькин нос. Разваливающаяся по частям, но все еще работающая плоскопечатная машина ДИП (что означало «Догнать и перегнать» — лозунг начала 30-х годов, который мы уже вспоминали) за два дня съела весь запас и остановилась — бумаги больше не было. И тогда рядом с ДИПом усадили за длинные столы работниц. Перед ними положили горы старых обрезанных по окружности этикеток, предназначенных для не выпущенных в свое время дисков, и вручили резиновые штампы. На сероватых, шершавых оборотах каждой этикетки появилась черная ласточка с зажатым под крылом скрипичным ключом и выходные данные записи. Все остальное — названия завода, руководящей инстанции — апрелевские умельцы, трудившиеся над штампами, для облегчения работы опустили. Впервые за историю советской пластинки пришлось печатать этикетки вручную. О производительности такого способа говорить нечего — «печатницы» просиживали за столами сутки напролет.
(Позже, в начале 1943 года, когда удалось раздобыть дефицитную бумагу, грубую, почти оберточную и пустить одиноко стоявший в углу цеха литографский станок «Иоганнесбург» образца 1899 года — гордость торгового дома Молля, Кибарта и К°, — он отпечатал красно-синие этикетки с новым обозначением — «Апрелевский завод. НКМВ СССР».)
В октябре 1942-го, после годичного перерыва, из-под прессов снова появились пластинки. Вокруг них апрелевцы собирались группами, их рассматривали, их готовы были подбросить под потолок, если бы не знали, как дорого они достались. На дисках печатались главным образом записи лета — осени 1941 года: «Священная война», «Степь да степь кругом», «На врага за Родину, вперед!» и сугубо мирные, Утесова 30-х годов - «Му-Му», «Маркиза», «Парень кудрявый».
Работали две смены, по И часов каждая. Валились с ног, но ежесуточно давали 6 тысяч пластинок. Много! Но в десять раз меньше, чем выпускали до войны.
К концу года отпечатали 250 тысяч штук. Большинство из них Политуправление отправило прямым назначением в части действующей армии. Лишь четыре тысячи пластинок получил Московско-Ленинский универмаг — не для продажи, упаси бог, только для обмена на скрап. Запасы шеллака на заводе подходили к концу — не посылать же за ним гонцов в Индию! И Апрелевка, как это было когда-то, снова перешла на прессовку дисков из боя.
Заводской штат уже вырос до 380 человек, но рук по-прежнему не хватало. Самое досадное, что многие кадровые рабочие, уйдя после эвакуации Апрелевки на другие предприятия и изменив профессию, не вернулись в родные цеха. Апрелевский завод, хотя и находился в ведении военного наркомата, относился к его пятому Главному управлению, распоряжавшемуся легким машиностроением. А «легкое» у нас никогда не шло ни в какое сравнение с «тяжелым». Вот и продовольственные карточки заводчанам, и снабжение их отрядили ко второй категории. Поэтому не спешили вернуться кадровые рабочие. Мало того. Второй список снабжения, как сообщал директор Васильев, отражался также «на производительности наличного кадра завода, особенно на тяжелых работах при 11-часовом рабочем дне в вальцово-мельничном и прессовом цехах».
«Наличный кадр» — женщины и девчонки. Прессовкой занимались четырнадцатилетние. Из них образовали две комсомольско-фронтовые бригады. В 1943 году они обслуживали уже не шесть, а 18 прессов да еще ухитрялись при этом вдвое перевыполнять норму.
Все знали: фронт ждет пластинок, ждет песен. В годы войны песня стала главным видом музыкального творчества. Мобильная, способная проникать всюду, оперативная, умеющая откликаться на события, эмоциональная, отражающая чувства, которыми жили люди в грозную пору, несущая раздумья о судьбах Родины, она от самого времени получила мандат на выполнение столь широких функций.

Июль 29, 2007, 01:29:00
Ответ #54

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 *  *  *

Неудивительно, что, когда встал вопрос о возобновлении записей в ДЗЗ, речь зашла прежде всего о выпуске на пластинках новых песен. Но техническая часть явно тянула, начала ремонт и проверку всей звукозаписывающей аппаратуры. И с записью новых песен не очень торопились. Медлительность объяснялась просто: в опустевшей столице исполнителей приходилось искать днем с огнем.
Первую запись для возрождающейся Апрелевки сделали 31 августа 1942 года — через год с малым после остановки. И случай удобный подвернулся: в Москву приехал Центральный объединенный ансамбль Военно-Морского флота страны под управлением композитора Вано Мурадели, ставшего офицером Красной Армии. Ансамбль оказался но размаху и нраву самого композитора — огромный, на разные вкусы. С прекрасными и очень разными солистами, от голосистых певцов, таких, что хоть в оперу бери, до драматических артистов, что выглядели не хуже прославленных мхатовцев. От симфонического оркестра до джаза, которым руководил ни больше ни меньше, как Яков Скоморовский, тот, что записывался не так давно с Шульженко — «Челита» до сих пор «ходит», и только давай тираж за тиражом — с руками оторвут. Плюс к названным — хор моряков и духовой оркестр! В общем — целый комбинат, и к тому же «центральный!». Для Дома звукозаписи — просто находка!
31 августа сюда пришел Ансамбль краснофлотской песни и пляски Военно-Морского флота СССР под управлением Л.С. Юхнина, спевший «Месть балтийцев» и «Песню морской пехоты» М. Юдина—Н. Браун. Затем в студии занял место хор и джаз Я. Скоморовского. В число первых дисков попали ставшая популярной в стране «Застава дорогая» В. Соловьева-Седого на слова Л. Давидович и Г. Ромма и морские шлягеры, неизменно связанные с флотской атрибутикой, — «Бескозырка» И. Жака — Н. Верховского и «Бушлат» К. Листова — Н. Флерова, «метражные» песни, разместившиеся на двух сторонах обычной пластинки. «Бескозырку» спел будущий солист Большого театра, молодой тенор Павел Чекин. Первое его появление на диске оказалось связанным с военной современной песней.
Мураделевский коллектив гастролировал в Москве почти весь сентябрь, поэтому с записями его не торопились, вели их планомерно и последовательно.
Не мудрили и с нумерацией. Ничего лучшего не придумали, как в той самой амбарной книге, где регистрировалось все, что делалось для вещания в конце 1941-го — начале 1942-го, с первого случайно оказавшегося свободным номера решили начать и фиксацию дисков, изготовлявшихся уже для массового производства.
Новые диски для Апрелевки писались очень нерегулярно. Особенно в 1942 году. Паузы в студии иной раз затягивались на две-три недели, а то и на месяц. Все зависело от тех, кто мог встать у микрофона. В конце года в Москве появился Ленинградский фронтовой джаз-ансамбль под управлением Клавдии Шульженко и Владимира Коралли. После успешного выступления в Доме актера Управление по делам искусств предложило фронтовому коллективу подготовить новую программу, специально приуроченную к приближающемуся празднику — 25-летию Красной Армии. Пригласили солидного для эстрады режиссера — артиста МХАТа М. Яншина, художника С. Манделя, композитора Ю. Милютина. Над текстами конферанса и песен работали поэты В. Гусев и М. Светлов. Репетиции шли часами в здании Театра сатиры, уехавшего в эвакуацию, — старинном помещении «Альказара» на Триумфальной площади, сцена которого, по замыслу архитекторов, рассчитывалась на кабаретные программы.
Работники пластинки тут же, не дожидаясь премьеры, предложили Шульженко записать все номера из готовящегося обозрения. Но певица поначалу согласилась спеть только один номер — ставшую уже фронтовой песенку Ю. Петербургского на новые стихи лейтенанта М. Максимова «Синий платочек». Прервав репетиции в «Альказаре», Шульженко пришла в ДЗЗ. Вместе с нею были и музыканты ансамбля — на этот раз «Синий платочек» записали для массового издания.
Кто еще побывал в эти суровые дни в студиях ДЗЗ?
Ансамбль краснофлотской песни и пляски (дирижеры Л.С. Юхнин и С.Г. Герчиков) спел несколько песен, и среди них «Клятву навеки» Д. Шостаковича. Большую программу представил Краснознаменный ансамбль, исполнивший наряду с советскими русские народные песни, получившие в военные годы второе рождение, — «Байкал», «Варяг», «Утес», «Плещут холодные волны» и др.
Заново спели александровцы «Священную войну», впервые записали «Все за Родину» Т. Хренникова на стихи В. Гусева и рожденную на фронте «Песню о Днепре» М. Фрадкина — Е. Долматовского. Последние записи сделали по просьбе сидящих на голодном бумажном пайке апрелевцев, так, что их можно было выпускать без привычных этикеток. Гравировальщики, как в былые времена на фабрике братьев Пате, тут же в ДЗЗ нацарапали на мягком воске надпись, указав название песни, ее авторов, исполнителей и даже солиста.
22 октября 1943 года, после того как распаковали все (еще все!) вернувшиеся из эвакуации книги записей, одну из них продолжили с большими номерами. Порядок был восстановлен.

Октябрь 06, 2007, 02:32:57
Ответ #55

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 *  *  *


За год на пластинки легли произведения, представившие все направления военной песни. Они-то и стали предметом детального обсуждения на совещании, созванном в июне 1943 года Союзом композиторов СССР.
Сегодня нам все ясно: время определило, отстояло цену той или иной песни. Долгие годы считавшиеся по различным причинам неугодными, они зазвучали с долгоиграющих дисков антологий в своих первоначальных вариантах. Сегодня никто не вправе подправлять историю и объявлять, как это было сравнительно недавно, популярными песни, исходя из имен их создателей. А что говорили тогда, когда за неполный год работы ДЗЗ на пластинках появилось около 150 новых несенных сочинений? Как оценивали их современники — композиторы, которые поднимались на трибуну своего Союза как творцы и судьи одновременно?
Удивительным было то совещание. И показательным тоже. В разгар войны четыре подряд дня шел жаркий спор о песнях, рожденных лихолетьем. Архивы сохранили 315 страниц стенограммы с раздумьями, сомнениями, предложениями, неприятием одних произведений и поддержкой других, попытками разобраться в новом, вчера, в мирную, довоенную пору казавшемся невозможным. Четыре дня обсуждения, ни одного равнодушного ни на сцене, ни в зале. Так спорят, когда кровно заинтересованы в отстаивании точки зрения, когда дело касается каждого.
Вот несколько мнений. В них острота столкновения.
В.А. Белый: «Незначительная часть песен, которую мы, профессионалы, считаем хорошей, принимается и поется массами. Значительно большая часть, которую мы считаем также хорошей, не принимается и не поется. И, наконец, песни, которые мы считаем плохими, поются и пользуются большим успехом... Некоторые склонны чрезвычайно ограничить рамки допустимого в области бытовой музыки. Так, например, городскому фольклору до недавнего времени отказывалось в правах гражданства».
С. Кац: «Некоторые песенные композиторы, обладающие небольшим талантом и еще меньшим умом (смех в зале), стали давать пошлость в таких дозах, что «Синий платочек» вознесся вверх, как классическое произведение!»
К. Листов: «Мою песню «Землянка» сняли с эфира и запретили к исполнению где бы то ни было из-за фразы «А до смерти четыре шага».
А. Сафронов: «Фронт сам себе отбирает песни. Нельзя сказать, чтобы песня Лебедева-Кумача и Ленина «Только на фронте» очень пропагандировалась. В кино она не была, массовым тиражом не издавалась, а все-таки по воздуху, от части к части дошла, и ее знают на любом фронте. Чем же эта песня плоха, чем противоречит национальному духу? Ничем. Исток этой песни лежит в городском фольклоре».
Песни, написанные в традициях городского романса, оказались самыми спорными. Смущали прежде всего сами их корни, уходящие к «Марусе», что отравилась, к «Кирпичикам», которые должны были вроде давно отмереть. Смущало и то, что многолетняя борьба с этими корнями, как выяснилось, оказалась безрезультатной. Когда год спустя в Доме литераторов собрались поэты, чтобы обсудить те же проблемы, которыми в 1943 году занимались композиторы, спор о живучести городского фольклора превратился в перепалку.
Городницкий: «Понятие народной песни включает не только понятие крестьянского фольклора, но и фольклора городского. Песня Соловьева-Седого и Фатьянова «На солнечной поляночке» относится к пригородному фольклору».
А. Сурков: «Лосиноостровскому!»
Городницкий: «Хотя бы и Лосиноостровскому! Когда Стравинский в «Петрушке» блестящим образом использовал народную песню «Вдоль по Питерской», то ведь это был пригородный фольклор!»
А. Сурков: «Ресторанно-пригородный!»
Городницкий: «Каждый ищет в пригородах то, что ему больше нравится. Я ищу фольклор!»
Культурой дискуссии не владели и в те годы. Пришли ли композиторы к общей точке зрения? Нет, резолюции, сводящей концы с концами, они не приняли. Да и цели такой не ставили. Важно было разобраться в песенном половодье и, не прибегая к директивам, оценить его. Каждый свободно выбрал то, что ему по душе, отстаивал свое. Такой подход, прямо скажем, не был типичным для предвоенных собраний. Осознание важнейшей роли, которую получила песня в военные годы, позволило композиторам по-иному ощутить себя не только в работе, но и в жизни. Оно, это осознание, сделало их смелее в отстаивании своего права на самовыражение, самобытность, в стремлении освободиться от диктатуры «руководящих установок».
Характерно в этом смысле высказанное на том же совещании признание музыковеда Г. Хубова, возглавлявшего в те годы музыкальное вещание: «Нужно смелее пропагандировать хорошие, яркие песни и — главное — не нужно бояться так называемых спорных песен. Иначе нельзя расширить репертуарный круг советской песни. Если мы будем исполнять только песни, апробированные товарищем Суриным или другим сановником из Комитета по делам искусств, то будет скучновато в искусстве, а на наших дискуссиях придется набрать в рот воды и молчать, благочинно вздыхая и глядя на начальство».

Декабрь 10, 2007, 21:40:03
Ответ #56

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 СДАЛ И ПРИНЯЛ

Конечно, Наркомату минометного вооружения доставало своих забот, и хрупкая пластиночная продукция находилась на периферии его интересов. Пятое главное управление, куратор Апрелевки, то и дело кидалось на латание заводских дыр, но все складывалось по пословице «нос вытащил, хвост увяз». Топливо подошло к концу — заводу грозила остановка. Раздобыли нефть и бензин — некому работать. К началу 1943 года получили несколько десятков заключенных, сформировали из них «спецбригады», но они не решили проблемы — и вскоре от их услуг пришлось отказаться. Прибегли к мобилизации местного населения: 50 человек получили с Раменского призывного пункта из числа военнообязанных, почти столько же — из ремесленных училищ и школ фабрично-заводского обучения, 12 специалистов вернулись после реэвакуации из Белова, но рабочих рук по-прежнему не хватало, и плана завод не выполнял. Из-за отсутствия профессионалов полиграфическая техника докатилась до полного развала.
31 апреля 1944 года правительство принимает постановление № 494 «О передаче предприятий промышленности грампластинок из Наркомата минометного вооружения в ведение Комитета по делам искусств и восстановлении этой промышленности». Документ обязывал в ближайшее время довести выпуск пластинок до 18 миллионов штук в год. Цифра, если учесть, что в 1943 году сделали всего полтора миллиона дисков, а в 1944-м — четыре с половиной, выглядела фантастической. Сразу скажем, достичь ее удалось только четыре года спустя. Но чего это стоило!
Через пять дней после постановления Совнаркома два народных комиссара П. Паршин и М. Храпченко подписали совместный приказ — акт исторический. Военачальник передавал, а глава искусства принимал все три объекта пластиночного производства: Апрелевку, Дом звукозаписи и начатый строительством Ташкентский завод грампластинок. Объекты эти попали в распоряжение Главного управления промышленными предприятиями Комитета по делам искусств.
Начал главк с простого: для печати конвертов и этикеток предоставил Апрелевке собственную типографию, заодно упразднив (а как же иначе!) традиционную заводскую эмблему — ласточку со скрипичным ключом под мышкой, порхавшую по пластинкам со времен досточтимой «Памяти 1905 года», а вместо этого главк ввел сразу четыре новые этикетки.
Одну — для экспорта. С крупной надписью «золотом» USSR и с названием произведений на двух языках — английском и русском, а иногда только на английском. Пластинки эти шли прежде всего в США и Англию, где интерес к ним в годы войны был необычайно велик.
Три другие предназначались для внутреннего рынка. Этикетка с изображением Кремля — для правительственных и официальных записей (выступлений политических деятелей, Гимна Советского Союза, Интернационала и др.). Этикетка с Большим театром — для оперной, симфонической, камерной и прочей серьезной музыки. Этикетка с Шуховской башней, от которой концентрическими кругами расходились радиоволны, сопровождала все развлекательно-танцевальные жанры, а также песни советских композиторов и мелодии народов страны. Очевидно, впопыхах забыли только о детях и любителях литературы, но записи для них занимали в общем тираже столь незначительную часть (около двух процентов!), что песенку «Мы веселые ребята» Ю. Милютина можно было встретить на фоне Большого театра, а стихотворение Н. Некрасова «Надрывается сердце от муки» в исполнении В.И. Качалова — на диске с расходящимися кругами.
Вообще же заметим, что типография комитета печатала главным образом именно этикетки с Шуховской башней. Сказалась позиция созданного в главке художественно-репертуарного сектора: в плане на 1945 год более 40% всей пластиночной продукции он отвел на танцы, песни, эстраду, оперетту. Конечно, песня, мы говорили об этом, зарекомендовала себя в военные годы наиболее злободневным жанром, но перекос в сторону развлекательности был налицо (собственно песням отводилось лишь около 6%). Думается, на решение сектора повлияли звучавшие в ту пору призывы: «Люди устали, дайте им отдохнуть, развлечься — война-то идет к концу!»
Но новыми этикетками проблемы не исчерпывались.
Апрелевке сделали очередное вливание — вернули на нее разбредшихся по другим предприятиям специалистов, провели мобилизацию рабочей силы. Специалисты тут же высчитали износ пресс-форм: оказалось, он достиг катастрофического процента — 90. Новой техники ждать было неоткуда. Лозунгом года стал призыв: «Все силы — на ремонт и восстановление!»
К сожалению, приходилось заниматься и тем, что стояло в стороне от непосредственного выпуска пластинок. Не хватало дров — развернули собственные лесозаготовки. За год напилили более восьми тысяч кубометров — хватило бы и на топливо, и на тару, но как их перевезти? Направили письмо — крик о помощи — в Главную инспекцию кавалерии Красной Армии, генерал-полковнику Городовикову: «Из-за отсутствия специального внутрипроизводственного транспорта и даже минимального количества автогужевых транспортных средств производственный план завода находится под угрозой срыва. Комитет по делам искусств при Совнаркоме СССР обращается к Вам с просьбой оказать помощь Апрелевскому заводу граммофонных пластинок путем выделения десяти отбракованных из частей Красной Армии лошадей».
Генерал просьбу удовлетворил. Но план 1945 года Апрелевка выполнила только на 64%. Каждая ее пластинка оказалась убыточной.
И все же дело начинало медленно, но двигаться. И самое главное — Апрелевка вновь перестала быть единственной в стране.
В Ташкенте на Горно-Чиркинской улице пустили новый завод. Пустили, не закончив монтажных работ, установки оборудования — так хотелось побыстрее отрапортовать о «вводе в строй действующих».
Восстановили производство на рижском «Беллакорде», ставшем советским летом 1940 года. Вскоре его зачем-то переименовали — вместо всемирно известной марки присвоили новое, громоздкое, но привычное бюрократическому уху название «Рижский завод граммофонных пластинок», и миллионы заготовленных впрок голубых этикеток с выведенным серебром «Беллакорд» навсегда осели на складах.
Начали рижане со своей довоенной танцевальной продукции. Но вскоре им на улицу Калмцисма, 40, прислали матрицы, записанные в ДЗЗ в 1943 — 1945 годах, а старые («буржуазные!») потребовали послать в Москву для «переслушивания». Обратно они уже никогда не вернулись. С эшелоном матриц знакомились но спецификациям — спискам с названиями и именами исполнителей. Большинство ящиков, не вскрывая, отправили в металлолом, как «не представляющих художественной ценности и сомнительных по содержанию». В очень незначительное число матриц, кому-то приглянувшихся и, очевидно, не вызвавших сомнений, попали те, что были с записями певцов, певших по-русски — Петра Лещенко, Константина Сокольского, например. Их поместили в подвалы ДЗЗ и сохранили до наших дней. (Позже, в конце 40-х и в 50-х годах машинистка Студии грамзаписи будет, чертыхаясь, печатать на круглых этикетках названия лещенковских песен — имена композиторов кто-то распорядился опустить, а в прессовом цехе ДЗЗ начнут изготовлять комплекты по спецзаказу ЦК, в количестве 30 экземпляров каждый. Строгий контролер ни на минуту не отойдет от пресса, разбивая бракованные диски, дабы ни одна «Моя Марусечка» или «Настя-ягода» не ушла на сторону. Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.)
Но план Рижский завод, как и Апрелевский, и Ташкентский, не выполнял, несмотря на то что перешел на работу в три смены.
Очередной вопль о спасении до Совета Народных комиссаров СССР дошел. 24 февраля 1946 года принимается постановление «О мероприятиях по укреплению технической базы предприятий, производящих граммофонные пластинки».
Мероприятий предлагалось множество, и все остро необходимые — разработать, внедрить, поручить, обязать, рекомендовать, выделить. Последнее оказалось особенно важным: Комитет получил валюту на поездку в США группы специалистов «для ознакомления с новейшими достижениями в области изготовления пластинок». Это во-первых. И во-вторых, миллион германских марок «для заказа в 1946 году в восточной зоне Германии различного оборудования и измерительных приборов для предприятий, производящих граммофонные пластинки».
В Германию командированные выехали как нельзя быстро — спустя два месяца после постановления. Покупать и заказывать им ничего не пришлось, и падающие изо дня в день марки оказались ни к чему. В качестве трофея, в счет покрытия репараций им предложили граммофонный завод «Темпо» — небольшой, но отлично оборудованный. Располагался он в двадцати минутах езды от Берлина, в Потсдаме-Бабельсберге и остался без хозяина — Отто Штаманн бежал на Запад.
Завод решили вывозить со всеми его новейшими, по нашим представлениям, гидропрессами, гидронасосами, котлами, пресс-формами и гидроаккумуляторами, а также со складами, набитыми сырьем и огромным количеством матриц и оригиналов. Все это в самом спешном порядке грузилось в эшелоны и направлялось... Куда? На Апрелевке столько оборудования не разместить, Ташкент и свое еще не успел освоить, Ригу в расчет не взяли. И тогда решили — в Ленинград!
В декабре М. Храпченко подписывает приказ о Ленинградском заводе грампластинок. Удивительный документ, вряд ли сыщется подобный. В нем говорится о проектировании, определении производственной мощности и одновременном монтаже уже прибывшего трофейного оборудования. Причем тут же директору еще не спроектированного, но монтируемого завода Ю.Х. Цомаеву вменялось в обязанность ввести объект в строй действующих через несколько месяцев со дня издания приказа — в 1947 году. (Правда, выполнить эту директиву не удалось, но в 1948 году Ленинградский завод грампластинок по Цветочной, 11, в эксплуатацию сдали.)
Решительно обошлись и с трофейным сырьем. Немцы штамповали пластинки не из порошка, а из таблеток. Тут ничего нового вроде бы и не было — Апрелевка перешла на таблетирование в 1944 году. Но качество трофейных таблеток поразило всех. Пластинки из них получались с четким бликом, без бугорков, пузырьков и царапин, то есть всех тех недостатков, от которых нашим специалистам никак не удавалось избавиться. Зарубежную диковинку тут же направили в научно-исследовательский институт, которому поручили за неделю (!) определить ее рецептуру, а заодно и свойства пластинок, получаемых из этих чудо-таблеток. (Вообще с трофейным сырьем ленинградцам повезло: оно отличалось столь высоким качеством и такой долговечностью, что пять лет спустя они продолжали работать на воске, изготовленном в цехах бывшего «Темпо».)
Судьба матриц и оригиналов оказалась более печальной. Как и с продукцией «Беллакорда», разбираться с записями, вывезенными из Потсдама-Бабельсберга, никто не стал: кому это могут понадобиться те, кто пел, говорил, играл в годы фашизма?! Никому! Да и стоит ли тратить на них время.
Директор Дома звукозаписи Б.Д. Владимирский и без того задыхался в трофейной магнитной пленке. Коробки с агфовской продукцией, вывезенные из бесчисленных хранилищ Берлинского радио, забили комнаты и коридоры, подвалы и лестничные площадки. Ситуация, напоминавшая сказку «Цветик-семицветик» с той только разницей, что берлинские пленки все продолжали прибывать и прибывать без всякого на то желания московского директора. Просто кто-то пунктуально выполнял чей-то приказ.
Б.Д. Владимирский оказался дальновидным: часть записей симфонической и оперной классики решился сохранить. Этот ставший бесценным архив, вызывающий интерес во всем мире, позже появился на советских долгоиграющих дисках. На полки основного хранения попала и часть записей инструментально-танцевальной музыки в исполнении лучших немецких оркестров. Остальное пошло в дело: трофейная пленка размагничивалась, и на ней возникли первые записи наших певцов и коллективов. Что же касается металлических матриц и оригиналов, медных, никелевых, алюминиевых, то вагоны с ними шли прямым ходом в утильсырье.
Отчего же произошло такое варварство? Не нашлось человека, который бы понял, что все, предназначенное к уничтожению, принадлежит истории культуры? Не всегда же было так. В самом начале 20-х годов, когда жгли старинные усадьбы вместе с их библиотеками, нашелся же человек, который смог защитить дом своего хозяина. Не будь его, слуги Чайковского — А. Сафронова, что после смерти композитора приобрел его дом на свои не столь уж большие сбережения, сохранив все, вплоть до последнего нотного листочка Петра Ильича, и не передай Алеша все это в дар новому, такому ненадежному государству, не было бы сегодня музея в Клину, поклониться которому приезжают не только наши соотечественники.
Вообще что за странная страсть уничтожать прошлое? И откуда она у нас? Неужели история действительно ничему не учит? Как «радисты» уничтожали тонфильмы, точно так же они позже размагничивали записи известных музыкантов, уехавших по разным причинам за границу. А потом, позже кидались на студию грамзаписи: «У вас сохранились диски? Перепишите их для нас — Кондрашина снова можно давать в эфир и Ростроповича тоже!» Слава богу, эти архивные пластинки и матрицы никто не додумался послать в утиль...

Февраль 29, 2008, 23:55:11
Ответ #57

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 В первые послевоенные годы ДЗЗ занялся обновлением собственного матричного фонда, за время войны изрядно потрепанного. Изо дня в день переписывались десятки пластинок зарубежного производства конца 20-х — начала 30-х годов. Английские, немецкие, американские танцевальные шлягеры, ублажавшие слушателей и десять, и пятнадцать лет назад, были отнесены в разряд вечных. Снова зазвучала новинка 1929 года — танго «Женщины и розы» и «Полуночный вальс» той же поры в исполнении прекратившего с приходом фашизма существование оркестра Пауля Годвина, красы берлинского мюзик-холла, снова пошли с прилавков «Нинон» и «Чакита» — записи тех лет, когда Пол Уайтман со своим джазом восходил в США к вершине славы, снова закрутились на патефонах и радиолах «О'Джоэнна», «Капри», «У водопада», «Играй, скрипка, играй!» в исполнении знаменитых английских оркестров Джека Хилтона, Берта Эмброуза, Генри Холла, Джеральдо и других, в 40-е годы успевших изменить репертуар, манеру, а то и вовсе распустить коллективы.
Ничего плохого в усердии ДЗЗ, пожелавшего воскресить прошлое, не было: оркестры прекрасные, и репертуар их не вызывал возражений. Досада возникала от другого. Реставрируя минувшее, Дом звукозаписи не считал нужным знакомить слушателей с днем нынешним. Миллионы зрителей уже успели восхититься свинговым джазом, посмотрев прошедшую на наших экранах с феноменальным успехом «Серенаду Солнечной долины». Но ни Гленн Миллер, ни Бенни Гудмен, ни Гарри Джеймс, ни другие знаменитые джазовые дирижеры и солисты на пластинках с этикетками Комитета по делам искусств не встречались.
Новинки современной эстрады выдали лучшие советские джазы. Последний военный и первый послевоенный годы стали особенно изобильными на записи новых песен, танцевальных мелодий, в том числе и зарубежных. Боевое содружество стран, борющихся с фашистскими армиями, подвигнуло к исполнению новейших композиций союзников. Леонид Утесов, Эдди Рознер, Александр Цфасман, Владимир Сапожнин, Алексей Семенов приглашали к танцу, предлагая фокстроты, танго, румбы, вальсы-бостоны отечественного и зарубежного производства, убеждая, что теперь, когда война закончилась и прошла пора разлуки, грустить не надо, стоит сесть рядом, взглянуть на голубое небо и понять, что Россия — лучше всех. Ощущение радости, счастья, которое непременно наступит после лихолетья, пронизывало эти произведения. И если их лирический герой грустил и печалился, то это была грусть, замешанная на надежде, а печаль несла в себе исход к радости. Казалось, что и исполнители, и слушатели истосковались по лирике, по чувствам, которые, как в половодье, выплеснулись на граммофонные диски, прорвав незримую плотину.
Вспыхнувшая на той же волне жадная тяга к романсам, еще недавно гонимым, запретным или «нежелательным», могла в эти годы получить удовлетворение. На пластинках появляется то, что еще вчера звучало только в узком кругу: «Что эта жизнь», «Всегда и везде за тобою», «Слушайте, если хотите», «Сердце-игрушка», «Очи черные», «Милая», «Хризантемы», «Ночи безумные»... И в каком исполнении — Надежда Обухова, Мария Максакова, Тамара Церетели, Георгий Виноградов... Кто мог предсказать, что через очень короткое время все это будет объявлено крамолой и предано анафеме.
14 августа 1946 года ЦК ВКП(б) принимает постановление «О журналах «Звезда» и «Ленинград», 26 августа — «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению», 4 сентября — «О кинофильме «Большая жизнь». Они знаменовали начало нового драматического этапа в истории нашей культуры — так называемую войну с безыдейностью. Само это понятие трактовалось весьма широко. Под него подвёрстывались произведения всех видов и жанров от песни и стихотворения до эпических полотен, изображающих, по мнению авторов постановлений, «всякого рода личные переживания», а также якобы проникнутые «духом низкопоклонства ко всему иностранному». Журналы грозно обвинялись в проповеди, которая «чужда советской литературе, вредна для интересов советского народа и государства», Комитет по делам искусств — во внедрении «в репертуар театров пьес буржуазных зарубежных драматургов», Министерство кинематографии — в проповеди «отсталости, бескультурья и невежества». Работникам искусств вменялось в вину, что они, «живя среди советских людей, не замечают их высоких идейных и моральных качеств, не умеют по-настоящему отобразить их в произведениях искусства». Оттого кинематографисты, например, начинили картину «Большая жизнь» «пошлыми романсами», а «введенные в фильм песни (композитор Н. Богословский, авторы текстов песен А. Фатьянов и В. Агатов) проникнуты кабацкой меланхолией». Все это ЦК квалифицировал как зловредную деятельность, а романсы и песни (среди них ныне широко известная «Три года ты мне снилась») расценивал как чуждые советским людям, рассчитанные «на самые разнокалиберные вкусы и особенно на вкусы отсталых людей».
Постановление от 4 сентября — последнее в осеннем залпе 1946 года — заканчивалось недвусмысленным предупреждением: «Работники искусств должны понять, что те из них, кто и впредь будет безответственно и легкомысленно относиться к своему делу, легко могут оказаться за бортом передового советского искусства и выйти в тираж!»
Трудно читать и сегодня тяжелые, как вериги, фразы, грозные обвинения, когда уже знаешь, что документы эти отменены, признаны несправедливыми. Каково же было тем, кому адресовались приговоры без права на обжалование, отстаивание собственного мнения. А впереди уже маячило постановление «Об опере Вано Мурадели «Великая дружба», опустившее карающую десницу на лучших представителей нашей симфонической, оперной и балетной музыки.
Уже в первых числах сентября Комитет по делам искусств создал, как сообщили газеты, специальную комиссию, которая «должна в двухнедельный срок пересмотреть весь репертуар эстрадных исполнителей». Цель — борьба с безыдейностью.
Комиссия приступила к работе, а печать (чтобы помочь ей?) повела планомерную, чуть ли не ежедневную атаку на «эстрадников» и их программы. Обвинения громоздились одно страшнее другого. В выражениях не стеснялись — постановления ЦК служили тому примером. Пресса повсюду находила «образцы духовного ничтожества и низменности чувств», «гнусные строки», «обывательское зубоскальство». Не щадила ни мастеров, ни начинающих. «Обидно видеть, как способный молодой артист Рафаэль Бейбутов, — писала «Вечерняя Москва», — обращается к тому же бабушкиному сундуку. Пусть слова его песен новые, исполняются они на очень старый лад. Он мечется между подражанием Вертинскому и псевдонародными ресторанными напевами». А уж хуже Вертинского и ресторана, по мнению газеты, ничего быть не может! «Московский большевик» ставил под сомнение право на выступления Изабеллы Юрьевой, ибо «певица возвращает нас к упадочным, надрывным песням и романсам дореволюционного ресторанного репертуара». Доказательствами никто себя не утруждал, важны были ярлык, клеймо, хлесткость — чем хлестче, тем лучше.
Комиссия комитета в двухнедельный срок не уложилась: пересматривала все подряд — эстрадные песни, романсы, фольклор. Официальным итогом явились приказы, что издало Главное управление по контролю за зрелищами и репертуаром Москвы (ГУРК). С подачи комиссии управление выпускало одно распоряжение за другим. Начинались они обычно краткой и безоговорочной преамбулой: «В порядке последующего контроля снять с производства и изъять из продажи грампластинки...» Затем следовал обширный перечень. Иногда ГУРК снисходил до лаконичного обоснования причин своей акции: «...снять с репертуара вокальные произведения, исполнявшиеся на эстраде под названием старинных и цыганских романсов, а также искаженные народные цыганские песни». В приказы попадало все — от «Записки» из репертуара Шульженко до «Дороги на Берлин» Утесова, от романса Дризо «Мы сегодня расстались с тобою» (упадничество!) до «Прощай, мой табор!» (нсевдоцыганщина!), украшавших выступления многих исполнителей.
Архивы сохранили любопытный документ — «Заключение», которое написал 18 декабря 1946 года по поручению секции драматургов Союза писателей поэт Павел Герман, не новичок на эстраде: «14 приказов Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром за октябрь месяц (с 30 сентября по 24 октября 1946 года) насчитывают 300 запрещенных произведений различных жанров. Запрещены стихи С. Маршака, сказка «Мельник, мальчик и осел», басня «Поросята», эпиграмма «На художника-портретиста»; стихи А. Безыменского «Слушал радио», лирическая песня В. Лебедева-Кумача «Руки», песня Е. Долматовского «Случайный вальс», «Романс старого актера» И. Дунаевского.
Наряду с неизвестными произведениями, о которых нельзя судить по одним заглавиям, в списки (приказы) включены произведения, широко известные и популярные в стране».
Недоумение поэта и его робкий совет управлению вернуться к своим поспешным приказам действия не возымели. Колесо обвинений завертелось и набирало силу.
Не ожидая приказов реперткома, Комитет по делам искусств по собственной инициативе (только бы не причислили к низкопоклонникам перед западом и пропагандистам его «гнилой культуры»!) срочно снимает с производства все пластинки с недавно и давно переписанными танцевальными пьесами в исполнении зарубежных оркестров. Этого показалось мало. Распорядились убрать с магазинных полок и все диски с зарубежной эстрадой, даже если она звучала в интерпретации своих, отечественных певцов и джазов. Само это слово «джаз» вдруг снова начало вызывать большие сомнения — не наше оно, чужое, не место ему в родном искусстве. Но поначалу до полного запрета джаза и всех так называемых западных танцев дело еще не дошло.
После пуска Ленинградского завода грампластинок, увеличения мощности Ташкентского в 1948 году удалось количество дисков довести до 19 млн. штук, но число эстрадных среди них резко сократилось.
Показательна картина «занятости» фаворитов граммофона. Утесов: в 1945 году — сорок записей, в 1946-м — четыре (одну из них не выпустили), в 1947-м — восемь (половину почти сразу же сняли с производства). Шульженко: в 1945 году — шестнадцать песен (в число изъятых попало двенадцать), в 1946-м — ни одной, в 1947-м — две (одну из них забраковали как «слишком джазовую»). Джаз Цфасмана: 1945 год — шестнадцать записей, 1946-й — восемнадцать, 1947-й — шесть (большинство из записанного в ту пору очень быстро перестали тиражировать).
Композитор Артур Морицович Полонский, который после многолетней практики в джазе пришел в первый послевоенный год в ДЗЗ на должность редактора эстрадных грамзаписей («Перед вами такое необъятное поле деятельности!» — сулили ему) вспоминал, как, обескураженный приказами, газетной критикой и комитетскими распоряжениями, обратился к граммофонному начальству:
— Может, вообще фокстроты и танго не писать?
— Нет, отчего же, — ответили ему (шел 1947 год), — записывать можно, но изредка. И только наши. И без саксофонов! И без труб тоже.
— Так что? Одну скрипичную группу оставить?
— Не впадайте в крайности, — стоически молвило начальство. — Звучание наших фокстротов должно быть нашим, то есть спокойным, мягким, и мелодия певучей. Добавьте, если вам так хочется, к скрипкам кларнет. Тромбон тоже можно, но без всяких там сурдин, чтобы никакого кваканья, никаких синкоп и конвульсий!
Когда шла запись новых танцевальных мелодий, из огромного симфоджаза Виктора Кнушевицкого в студии «Б» оставалось 10—12 музыкантов. Аранжировщики старались выжать максимально возможное из такого состава, избегая малейших намеков на импровизацию. Все «честно» играли мелодию, переложенную на группы и инструменты, и, казалось, напуганные музыканты озабочены только соблюдением одного парикмахерского принципа — «Не беспокоит?».
Доступ на пластинки получало то, что даже отдаленно не напоминало прежнего насыщенно-джазового звучания. С 1946 года в гору быстро пошел скромный по количеству Ансамбль первоклассных инструменталистов, преимущественно «струнников», Государственного симфонического оркестра СССР. Управлял этим коллективом Леонид Юрьев. Начали они с мастерски сыгранного фокстрота В. Кручинина «Джаз», переименованного при печати массового тиража в «Мелодию», но вскоре перешли почти исключительно на вальсы. Благосклонностью руководства пользовались и делавшие в студиях  ДЗЗ  первые шаги эстрадные квинтеты и квартеты, вынужденные обходиться без саксофонов, труб и ударных. Две гитары, аккордеон, контрабас, кларнет, реже тромбон составляли в различных сочетаниях ансамбли, которые ласкали слух, а главное, не походили на джазы, а потому не выглядели чужаками и могли рассчитывать на будущее.
Будущее их оказалось весьма ограниченным. Как и у тех, кто пел лирические песни, положенные на ритмическую танцевальную основу, и тех, кто отдал сердце романсу, старинному, цыганскому, городскому. Перед ними у входа в ДЗЗ надолго опустили шлагбаум.
Вместе с тем в студиях дома на Малой Никитской царило оживление: артист сменял артиста, рекордеры нарезали новые воска, из гальванованн, поблескивая никелем, один за другим появлялись на свет оригиналы — семья их день ото дня увеличивалась. Если в 1945 году в ДЗЗ сделали 577 записей, то три года спустя эта цифра — несмотря на запреты! — возросла до тысячи. Она, правда, составила только половину довоенного уровня, но все же свидетельствовала о динамике.
Каталог грамзаписей в эту пору пополнялся прежде всего за счет песен. Никогда прежде в ДЗЗ столько не пели хоры — от Свешникова и Александрова до Пятницкого и Колотилова. Звучали русские песни, произведения славянских народов, композиции советских авторов, преимущественно гражданские. Широким потоком по второму и третьему разу писались песни «о великом друге и вожде», новые кантаты, оратории, баллады о «самом простом человеке», его соратниках Берии, Ворошилове и др.
И — не было бы счастья, так в несчастье повезло — небывалый доступ на пластинки получила симфоническая, оперная и камерная музыка. Так и подмывает назвать эти годы золотым веком сочинений, написанных крупнейшими советскими композиторами, если бы можно было забыть, к какой катастрофе этот век вскоре пришел.
В послевоенные годы любители граммофонных дисков впервые получили комплекты с «Патетической увертюрой» Н. Мясковского и записью его 25-й симфонии, сыгранных Государственным симфоническим оркестром под управлением А. Гаука. На пластинки легли фрагменты из первой и второй сюит из балета С. Прокофьева «Ромео и Джульетта» (дирижеры Е. Мравинский, Ю. Файер). Н. Голованов записал симфоническую сказку для детей «Петя и волк» С. Прокофьева. Автор сказки встал за дирижерский пульт, когда оркестр Большого театра сыграл для пластинок танцы из его балета «Золушка». Появились комплекты с Концертом для скрипки с оркестром А. Хачатуряна, его же Второй симфонией, танцами из балета «Гаяне».
Проявляя оперативность, редактура ДЗЗ в октябре 1947 года решила представить на пластинках фрагменты из оперы В. Мурадели «Великая дружба», премьера которой только что состоялась на сцене Большого театра. Его оркестр под управлением А. Мелик-Пашаева, солист Д. Гамрекели и хор записали Вступление к опере, Хор девушек, Арию Комиссара, Танец юношей. Художественный совет выставил за эту работу сразу две «пятерки»: одну — исполнителям, другую — техникам.
Остановим перечисление. Проницательному читателю ясно: стоит приплюсовать к названным имена Д. Шостаковича и В. Шебалина, и композиторская обойма, подвергшаяся критике (скажем так) в постановлении 1948 года, будет заполнена до конца. Легко быть пророком задним числом: вот, мол, смотрите, как нарочно, писали именно тех, кого впоследствии объявили... Но действительность подсовывает факты удивительные, тасуя их так, как не предвидится самой богатой фантазии.
Знакомая нам «Книга предложений и пожеланий». Последние ее страницы относятся именно к 1947 году — позже предлагать и желать ни у кого охоты не возникало. Вот отзывы, идущие подряд:

Апрель 29, 2008, 16:07:48
Ответ #58

Оффлайн homa

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 17787

  • Сообщений: 1 303

  • Сказал спасибо: 0
  • Получил спасибо: 13

  • Дата регистрации:
    24-07-2006


  • Дата последнего визита:
    Май 11, 2010, 17:39:45


 Как прекрасно, что Вы продолжаете "Историю советской граммпластинки" !

СПАСИБО Вам, Владимир !!!

Май 03, 2008, 23:45:30
Ответ #59

Оффлайн Жулик

  • Пользователь

  • *

  • Пользователь №: 4252

  • Сообщений: 7 782

  • Сказал спасибо: 1
  • Получил спасибо: 78

  • Дата регистрации:
    27-02-2006


  • Дата последнего визита:
    Март 30, 2021, 02:31:00


 «Я познакомился с записью на пластинки моего 3-го квартета в исполнении квартета им. Бетховена. Считаю запись и исполнение отличными. Качество звука, а также динамические оттенки получились очень хорошо. Особенно это заметно на 4-й части, где превосходно получились контрасты между форте и пьяно. Считаю своим долгом принести сердечную благодарность за такую запись.
Д. Шостакович. 24. III. 1947».

Заметим, в это же время квартет им. Бетховена в составе Д. Цыганова, В. Ширинского, В. Борисовского, С. Ширинского вместе с автором, который сел за фортепиано, записал и Квинтет Д. Шостаковича, соч. 57.

Следующий отзыв:
«Считаю, что запись моей 25-й Симфонии сделана вполне удачно и характер звучности в смысле передачи тембров меня очень удовлетворяет. В такой же мере — работа по техническому выполнению.
Н. Мясковский 24/V-47».

И последний:
20 июня 1947 г. «Я прослушал грампластинку моей Грузинской рапсодии в исполнении артиста М.Б. Раскатова. Запись отличная с художественной и технической стороны.
Я шлю глубокую благодарность руководителям и мастерам, доставившим мне такое большое удовольствие.
Сердечный привет Вано Мурадели».

Свой привет Мурадели послал за несколько месяцев до того, как музыка его оперы «Великая дружба» была охарактеризована в постановлении ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 года почти теми же словами, что содержались в редакционных статьях «Правды» 30-х годов о балете «Светлый ручей» и опере «Леди Макбет Мценского уезда» («Екатерина Измайлова») Шостаковича: «Сумбурная и дисгармоничная, построена на сплошных диссонансах, на режущих слух звукосочетаниях». Само появление оперы Мурадели объяснялось не частным случаем, а «неблагополучным состоянием современной советской музыки», «распространением среди советских композиторов формалистического направления». Тяжкий жупел «формалистических извращений, антидемократических тенденций, чуждых советскому народу» обрушился на Д. Шостаковича, С. Прокофьева, А. Хачатуряна, В. Шебалина, Н. Мясковского и других музыкантов, в произведениях которых постановление усмотрело наиболее полнее выражение «формалистического, антинародного направления», «удовлетворение извращенных вкусов эстетствующих индивидуалистов». Причины этого ЦК ВКП(б) увидело в том, что «среди части советских композиторов еще не изжиты пережитки буржуазной идеологии, питаемые влиянием современной упадочной западноевропейской и американской музыки».
Сегодня трудно писать о потрясении, вызванном этими несправедливыми и грубыми обвинениями, о шоке, что довелось испытать художникам и многим сопричастным их творчеству.
Длительная кампания, развязанная печатью, с каждым днем расширяла «круги формализма» и борьбу с ними. Зазвучали покаянные речи, отречения — все было. Балерина, которой главная роль в балете Прокофьева принесла мировую славу, признавалась, как ей мучительно трудно танцевать под формалистическую, чуждую советскому народу музыку. Режиссер-постановщик сетовал, что не разглядел вовремя пороков антинародной оперы и т.д.
Но... вот что сравнительно недавно написал о той поре Б.А. Покровский, давший сценическое воплощение крамольной «Великой дружбе»: «...даже ЦК партии, возглавляемый Сталиным, не мог запретить Прокофьева и Шостаковича. После всех погромов вынуждены были их ублажать Сталинскими премиями. Руку-то подняли, но убить побоялись. Настолько было видно, что это за явления».
С Комитетом по делам искусств церемониться не стали. Сразу после выхода постановления его (уж в который раз!) обвинили во всех тяжких грехах, и прежде всего в удовлетворении извращенных вкусов и потворстве формалистам. Председатель комитета М.Б. Храпченко, конечно, «не обеспечил», «ослабил», «не сумел», «не проявил» и т.п. И хотя коллегия комитета в самом пожарном порядке выпустила распоряжение, предписывающее в тот же час снять с производства и повсеместно изъять из продажи все граммофонные диски, сделанные на потребу эстетствующим индивидуалистам, и составила пространный список сочинений композиторов-реалистов, творчество которых предлагалось самым срочным образом как можно более полно представить в граммофонном каталоге, меры эти не помогли.
Многострадальная история нашей пластинки! Что предлагалось не раз, когда грамзапись оказывалась в реальном прорыве? Подыскивался новый хозяин — ничего другого бюрократическое мышление придумать не могло. Ибо, по его бетонной логике, — все недостатки исходят от того, кто во главе. Как и достоинства.
С 1949 года пластинки, ДЗЗ, все заводы передаются в Комитет радиоинформации при Совете Министров СССР. Радиовещание и граммофонные диски с их усложняющейся технологией изготовления и тиражирования оказались в одной упряжке. Для руководства всем этим непривычным эфиру хозяйством создается новая инстанция — Главное управление звукозаписи и граммофонной промышленности.